Страница 112 из 128
Сказал он это быстро, с готовностью, но голос у него дрожал, и дрожал уже не от паники, а от того странного напряжения, в котором страх уступает место работе.
Твари начали меняться не только в атаке, но и в самом движении. Те, что ещё оставались у двора, уже не бросались с прежней бесстыдной прямотой. Они притормаживали у груды мёртвых, уходили в тень стен, перескакивали бликами по чёрной жиже, словно принюхивались к тому, что произошло. Там, где раньше они чуяли слабость, теперь их встречали цепи, крюки и люди, научившиеся ломать.
Фиолетовый свет, ещё недавно пульсировавший уверенно и жадно, теперь вспыхивал нервнее. Некоторые твари, подойдя ближе, вдруг срывались вбок, будто не желали входить в тот сектор, где уже лежали их погашенные, почерневшие тела. Но те, кто всё-таки шёл, погибали быстрее прежнего. Время между падением и смертью сократилось. Если сперва люди возились, спорили, ошибались, то теперь один валил, второй фиксировал, третий добивал. «Общак» перестал быть просто кругом выживания. Он работал как страшный станок.
У самой арки двое бывших каторжников, ещё час назад стоявшие друг против друга чуть не с ножами, теперь действовали без слов. Один — низкий, коренастый, — рычал себе под нос сквозь зубы; другой — длинный, сутулый — говорил быстро и глуповато, будто даже сейчас не мог не болтать.
— Давай, Семён, давай, давай. Сейчас ляжет. Вот-вот.
— Не каркай.
— Я не каркаю, я помогаю.
— Ты помогай руками.
— Руки у меня при деле. Это у тебя башки нет.
Низкий не ответил. Он врезал тварь плечом под бедро, длинный обкрутил шею цепью, и через секунду оба уже прижимали её к земле, а третий, совсем юный, почти мальчишка, со страшно серьёзным лицом, вбивал рукоять ножа под основание черепа. После хруста длинный вытер рукавом лицо и неожиданно хмыкнул:
— Ну вот. А ты ныл.
— Я не ныл, — буркнул низкий.
— Ныл.
— Замолчи и следующую бери.
Чем больше тварей ложилось, тем заметнее становилось, что люди тоже на исходе. Дыхание у всех было тяжёлое, хриплое; у многих руки уже плохо слушались; кто-то бил слабее, кто-то запаздывал на полмгновения. На земле лежали и свои — раненые, мёртвые, придавленные. Но теперь их успевали вытаскивать. Не всех. Однако хоть кого-то. И это уже было переменой.
Игнат, цепляясь пальцами за прутья, искал взглядом Святослава и всякий раз находил его в самых грязных местах схватки. Там он не выглядел ни храбрым, ни красивым, ни вдохновлённым. Он был деловит. Когда тварь шла на него, он уходил в сторону не раньше и не позже нужного. Когда человек рядом терял голову, он обрывал ему лишнее движение словом или ударом по руке. Когда кто-то падал, он либо тащил его, либо оставлял, если сейчас нельзя было иначе. На его лице не было уже того детского света, который иногда ещё вспыхивал раньше — в упрямстве, в обиде, в горячности. Сейчас глаза у него были сухие, настороженные, взрослые. От этого Игнату на миг стало так тесно в груди, будто решётка сжалась.
Он ничего не сказал. Только сглотнул, и горло у него болезненно дёрнулось. Потом снова закричал в бой, ещё суше и злее, чем прежде.
— Не останавливаться! Проверяйте мёртвых. Пока шея цела, он не мёртв.
— Этому разбить оба колена. Да, оба.
— Свет погас не весь. Добить.
— Не расходиться за ними в тень. Ждать у линии.
Святослав услышал последнее и сразу подхватил:
— За стену не гнаться. Никто. Добили здесь — и назад. Периметр не рвать.
— А если уйдут? — выкрикнул кто-то.
— Значит, уйдут, — ответил он. — Нам двор нужен, а не подвиг.
Это было сказано таким тоном, что спорить уже не тянуло. Подвигов здесь действительно хватало с избытком, а толку от них не было.
И вот наступил перелом, который на поле боя не приходит торжественно. Не было общего крика, не было трубы, не было красивого момента. Просто вдруг оказалось, что передние твари уже не лезут грудью, а пятятся короткими, странными толчками; что фиолетовые отсветы мелькают всё дальше от ворот; что у теней под стенами начинается суета и рваное движение, будто кто-то там дал приказ, которого люди не услышали, но увидели по телам. Ещё одна тварь рванулась было вперёд, но, получив крюком под ногу, ушла вбок и исчезла в чёрном углу. За ней — вторая. За второй — третья.
— Бегут, — выдохнул молодой воин, тот самый, что едва не отступил.
— Не бегут, а отходят, — грубо поправил дружинник. — И рот закрой. Не сглазь.
Но в голосе у него уже была та осторожная, сдавленная радость, которую даже он не мог скрыть.
Тени у стен словно впитывали тварей. Те не растворялись сразу. Сначала видна была спина, потом вспышка жилы, потом только пасть или коготь, потом и этого не становилось. Люди после каждого исчезновения невольно делали шаг вперёд, но Святослав тут же тормозил:
— Назад на линию.
— Да добьём их там! — горячился кто-то.
— Назад.
— Ещё чуть-чуть.
— Назад, я сказал.
И возвращались. Не потому, что хотелось слушаться, а потому, что все уже чувствовали: стоит сейчас расползтись по тёмным углам — и всё начнётся сначала, только хуже.
Последнюю тварь у ворот добивали долго. Она была уже без одной ноги, с перебитыми руками, но всё ещё дёргала шеей и ползла на брюхе, подтягиваясь мерзкими, судорожными толчками. Раб с цепью хотел накинуть петлю спереди, но Святослав остановил его.
— Сбоку заходи. Не давай пасти на себя.
— Да вижу я, не слепой.
— Тогда делай.
Раб обошёл, ругнулся себе под нос, перехватил звенья и затянул. Тварь взметнулась всем туловищем, плеснула чёрной жижей ему на лицо. Он не отпустил, только заорал от злости:
— Ну нет. Нет, голубчик. Хватит. Нажрался.
Дружинник прижал ей плечо сапогом, а Святослав коротко ударил под череп. Хрустнуло. Ползти стало нечему.
И тогда двор словно выдохнул. Не замолчал, нет. Повсюду ещё стонали раненые, кашляли, блевали на чёрную землю, кто-то плакал от боли, кто-то матерился, кто-то просил воды. Но сплошного вражьего напора уже не было. Между звуками впервые появились промежутки.
Святослав сразу не опустил меч. Он стоял, слушал, чуть повернув голову, как зверёк, который проверяет, не будет ли второго броска. Потом сказал:
— Проверить всех лежачих тварей. Шеи, суставы, черепа. Кто шевелится — добить. Потом раненых к стене. Живых считать.
— А мёртвых? — спросил кто-то глухо.
— Тоже считать. Но после живых.
Дружинник с рассечённой скулой подошёл к нему, тяжело дыша. Он был выше почти вдвое, шире в плечах вдвое, старше на целую жизнь, а всё же говорил теперь без прежнего нажима.
— Княжич... У правой створки трое тяжёлых. Одного не вытащим без носилок.
— Делайте из кольев и плащей. Рабов двоих возьми.
— Возьму.
— И стену прочистить. Чтобы там ничего не сидело.
— Прочистим.
Он кивнул и пошёл исполнять — не споря, не хмурясь. Это было почти незаметно, но это уже было признание.
Игнат смотрел из клетки, как Святослав наклонился к раненому рабу, помог тому сесть, подал воды из чьей-то фляги, потом махнул другому, чтобы перетащили трупы от ворот в сторону. Делал он всё так же коротко и без суеты. Чёрная кровь засохла у него на виске, на шее, на рукавах; пальцы были сбиты, ногти поломаны. Он казался меньше ростом, чем прежде, потому что весь был в грязи, и одновременно — страшнее.