Страница 110 из 128
Раб с рассечённой губой подбежал, спотыкаясь и хватая воздух ртом.
— Я здесь, княжич.
— Когда ляжет, души. Не жди.
— Я не жду. Я уже не жду.
Старший дружинник, тот самый, что спорил, обернулся на Игната, потом на тварь у ног Святослава, и лицо у него переменилось не сразу, а как бывает у упрямого человека, который ещё держится за прежнее, хотя уже видит, что был неправ. Он сплюнул кровь, поднял меч, но не над головой, а ближе к телу.
— Слыхали его. По суставам. И кто ещё мне будет про честь верещать, того сам прибью. Работать.
— Да как по суставам, когда она крутится! — выкрикнул молодой, с писклявым, нервным голосом. — Она же не стоит!
— Так положи её сперва, — отрезал Святослав, не повышая голоса. — Крюком, древком, плечом. Чем угодно. На ногах не бей.
Он говорил коротко, жёстко, без лишнего слова, и в этом было что-то совсем не детское. Не высокий тон, не бравада, а привычка, которой у ребёнка ещё не должно было бы быть. И люди послушались. Не все сразу, но те двое, что были ближе, уже попробовали. Один ткнул обломком копья не в грудь, а под колено. Второй подсёк древком вторую ногу. Тварь качнулась. Не упала, но потеряла шаг. Тогда раб с цепью метнул петлю ей на шею и навалился всем телом вниз. Цепь взвизгнула, врезаясь в мокрую кожу.
— Тяни! — крикнул он так, что голос его сорвался на хрип. — Тяни, дубина, чего смотришь!
— Держу!
— Вниз тяни, не к себе, а вниз, я же сказал тебе! Ниже, ниже!
Тварь дёрнулась, поволокла обоих, но третий ударил камнем в локоть, четвёртый врезал рукоятью меча под череп — и снова раздался хруст. На этот раз уже более явный. Свет в теле погас. Цепь обмякла вместе с шеей.
— Сдохла, — выдохнул раб и тут же, не отпуская звеньев, поднял дикие глаза на остальных. — Сдохла. Это берёт. Это, братцы, берёт.
Слово пошло по кругу быстрее приказа.
— Берёт.
— Под колено, под колено ему!
— Не руби в грудь, дурень!
— Камень давай!
— Ещё цепь сюда!
— Стык ищи. Стык, стык!
Игнат уже не кричал наугад в общую кашу. Он начал командовать так, будто дирижировал резнёй. Каждая команда была короткой, точной, и он не тратил дыхание на лишнее.
— Левому сломать опору!
— Этому шею не сверху. Снизу.
— Крюк в паховую складку — и валить.
— Не бей, пока не лёг.
— Ремень на пасть. Стяни и держи.
— У этого плечо светится. Ломай плечо.
— Камнем по затылочному шву. Да, туда.
Люди, сперва спорившие с ним, теперь ловили каждое слово. Самое странное было в том, что он называл места так, будто резал скотину или разбирал костяк на столе, а не защищал двор. Но именно это сейчас и работало. В благородных ударах не было проку; в грязном, точном, низком убийстве — был.
Безликие твари наседали волнами. Они шли не строем, конечно, не по-человечески, но уже не рвались каждая сама по себе. Передние давили, задние перелезали через их спины, некоторые били с разбега сверху, и от этого всё вокруг ходило ходуном. Однако первая лёгкая добыча, на которую они, вероятно, рассчитывали, исчезала у них из-под лап. Вместо рассыпающейся толпы они упирались в людей, которые не отступали вслепую, а принимали удар, вязали, валили, душили, ломали.
У левой стенки старый раб, худой и плешивый, до того всё пятился и заслонялся обломком доски. Теперь он, бледный как известь, вдруг юркнул вперёд и всадил заострённый кол именно под колено твари, которая схватила его соседа. Удар вышел слабый, но меткий. Сустав подломился. Сосед вывернулся, грохнулся на четвереньки и, не вставая, с диким матом всадил камень ей в нижнюю челюсть.
— На, жри. На, гадина. На ещё!
— В шею бей, не в пасть! — рявкнул дружинник.
— Я и бью, куда попадаю!
— Так попадай умнее!
Святослав уже не стоял на одном месте. Он перебегал от одного разрыва к другому. Везде, где начинали горячиться, он резал голосом:
— Не суетись.
— Держи линию.
— Не лезь один.
— Эту бери вдвоём.
— Оттащи раненого и вернись.
В одном месте воин с роскошными ещё недавно усами, теперь слипшимися и чёрными, яростно рубил лежачую тварь по рёбрам и только зря тратил силы. Святослав подскочил, ударил его ладонью по предплечью, сбивая замах.
— Ты оглох?
— Не тронь меня, княжич, я сам знаю!
— Не знаешь. Отойди.
— Я сорок раз рубился и до тебя!
— Тогда сорок раз рубился плохо. Дай сюда.
Воин уже открыл рот для ответа — видно было, что ответ этот будет грубый, мужицкий, злой, — но Святослав не ждал. Он шагнул прямо к твари, наступил ей на плечо, коротко ткнул рукоятью под череп. Тело сразу осело.
Воин замолчал. Потом шумно втянул воздух носом и буркнул, не глядя на мальчика:
— Ладно. Понял. Дальше работаем по-твоему.
В другой стороне двое рабов никак не могли справиться с длиннорукой тварью, которая, уже лёжа, всё ещё била лапами, разворачиваясь на боку. Один раб визжал от ужаса и всё тянул цепь к себе, как канат, а другой, наоборот, отшатывался при каждом рывке.
— Да прижми ты её, — задыхаясь, сипел первый. — Прижми, тебе говорят.
— Она меня задерёт!
— Да она тебя и так задерёт, если ты будешь умничать!
— Я не умничаю, я жить хочу!
Тут к ним подлетел Игнатов голос:
— Руки ей ломайте! Не бойтесь тела. Ломайте рычаги. Один на локоть, второй на кисть. И сразу шею.
Первый раб, не отпуская цепи, дико захохотал, как смеются на грани срыва.
— Слыхал? Рычаги. Он мне, стало быть, велит рычаги ломать. Давай, брат, ломать рычаги, раз уж живы пока.
Он навалился на лапу всем животом, второй вцепился обеими руками в другую конечность, прижал её коленом, и пока тварь ещё мотала головой, третий, подскочивший откуда-то мальчишка-слуга, разбил ей затылок кирпичом. Не с первого раза. На первый удар кирпич только треснул и соскользнул. На второй уже пошёл тот же сухой, победный звук.
Теперь хруст позвонков и суставов начал повторяться то здесь, то там. Он не был чище звона стали и уж точно не был благороднее. Напротив, в нём было что-то кухонное, скотобойное, слишком телесное. Но именно этот звук означал, что одна тварь больше не поднимется. И люди прислушивались к нему, ловили его среди общего гама как знак, что приём сработал и здесь тоже.
Чёрная кровь летела на всех одинаково. Она ложилась на кольчуги и на рваные рубахи рабов, на княжеский рукав и на босые щиколотки, на седые виски стариков и на щёки подростков. Она стирала различия лучше всякой клятвы. Никто уже не выглядел чистым, никто не сохранял внешнего достоинства. Все были забрызганы, запыхались, хрипели, поскальзывались, скалили зубы и били туда, где можно было наконец убить.
У ворот вторая большая волна наткнулась уже не на щит, а на мясорубку. Первый ряд людей встретил тварей не клинками вперёд, а древками поперёк, крюками, цепями. Одну подсекли сразу трое, другую повели вбок на ремне, третьей сбили опору обломком лавки. Как только тварь теряла равновесие, на неё наваливались все, кто был рядом. Мечи шли в дело не остриём, а рукоятью и гардой. Камни, ещё недавно казавшиеся бесполезным мусором под ногами, теперь подбирали и берегли для черепов. Откуда-то выволокли мясницкий крюк на длинной ручке, и он оказался лучше доброго клинка.