Страница 109 из 128
Глава 26. Анатомия убийства
У ворот внутреннего двора земля уже не была землёй. Под ногами она расползлась чёрной слизью, сгустками крови, щепой, обломанными древками, выбитыми зубьями кольев. Всё это блестело в коротких вспышках фиолетового света, который то разгорался, то тускнел в телах тварей — в надутых жилах, в мокрых разрывах плоти, в складках мерзкого мяса, что казалось ни живым, ни мёртвым. Свет бился неровно, как лампа перед тем, как лопнуть, и всякий раз, когда он вспухал, лица людей делались синеватыми, а цепи, кольца, лезвия и мокрые щёки сверкали так, будто их окатили маслом.
Защитники стояли кругом уже не так ровно, как прежде. «Общак», собранный наспех из воинов и рабов, ещё держался, но держался из последних сил. У кого меч был в руке, тот сжимал его уже не для удара, а как палку, чтобы просто не упасть; у кого копьё ещё осталось цело, тот действовал коротко, скупо, потому что плечо тянуло, ладонь скользила, а тварь всё равно, даже получив удар, не ложилась. Раз за разом железо входило в грудь, в шею, в морду — и толку было мало. Клинок вязнул, точно в сыром, плотном тесте, и человек ещё не успевал выдернуть его назад, как на него уже шёл ответный рывок: когти, масса, жуткая, неестественная скорость.
У самой правой створки ворот двое били одну и ту же тварь почти в упор. Один рубанул по голове, второй, споткнувшись в слизи, ткнул под рёбра. Тварь только вздёрнула плечами, словно её не ранили, а лишь обозлили, и в следующее мгновение сгребла первого поперёк груди. Тот захрипел, выгнулся, ударил рукоятью куда попало, но ладонь тут же разжалась. Второй попробовал вытащить товарища за пояс, однако сам получил костяным локтём в лицо и сел на колени прямо в грязь.
— Да руби же её, руби! — крикнул кто-то сзади высоким, сорванным голосом. — Чего ты возишься!
— Куда рубить, дурень! — заревел в ответ широкоплечий воин с перевязанным лбом. — Я ей уже всю башку развалил, а она, паскуда, всё лезет!
— В глаз бей! В глаз!
— Да нет у неё глаза, ты глянь. Там один свет.
Ещё трое ударили почти одновременно. Сталь звякнула о кость, потом утонула в мясе, потом один меч просто вывернуло из кисти. Тварь дёрнулась, ударила задней лапой, и раб, стоявший слишком близко, отлетел боком в колья. Сперва он даже не закричал, только открыл рот, а потом уже заорал тонко, неприлично, как режут молодого скота. Этот крик на миг пролез поверх общего грохота, но тут же утонул.
Из клетки, поставленной у стены, Игнат видел всё это сверху и чуть сбоку, под дурным углом, но видел достаточно. Пальцы его лежали на перекладине так крепко, что суставы побелели, а ногти были забиты тёмной грязью. Он не дёргался, не бился в решётку, не размахивал руками. Он смотрел, как тупятся мечи, как впустую расходуется сила, как люди бьют туда, куда привыкли бить человека или зверя, и как эта привычка губит их одного за другим.
Огромная тварь, облитая фиолетовым свечением вдоль самого хребта, пошла грудью в центр круга, и люди, вместо того чтобы встретить её дружно, подались каждый по-своему. Один шагнул вбок, другой отступил назад, третий, напротив, рванул вперёд слишком рано. Строй разошёлся на три пальца, а этого уже хватило. Морда твари вошла между ними, плечо снесло копейщика, когти мазнули по лицу ещё одного. Возник тот самый опасный, липкий миг, когда порядок ещё не развалился совсем, но уже начал трещать.
Игнат подался к решётке и заорал таким голосом, что ближайшие невольно обернулись.
— Не бейте в мясо! Слышите меня? Не в мясо!
Крик его прошёл резко, сухо, без надрыва, и в нём было не отчаяние, а злость ремесленника, которому ломают работу тупым инструментом.
— Куда тогда? — рявкнул кто-то от ворот. — Ты сам сюда сойди и покажи!
— В узлы бейте, скоты. В узлы. Ломайте опору. Колени ломайте. Под коленом режьте. В шею не рубить сверху — в шею бить снизу, в основание. Где череп садится. Там. Там держится.
— Что ты мелешь! — крикнул старший дружинник, весь в чёрных брызгах, с рассечённой скулой. Он говорил густо, с напором, будто каждое слово приходилось проталкивать через кровь во рту. — Оно на мне висит. Я ей хребет вскрыл, а она мне руку чуть не вырвала. Какие ещё узлы?
Игнат не отвёл глаз от схватки. Он дождался, пока двое навалятся на тварь с боков, увидел, как сустав задней ноги вздулся и пошёл криво, и рубанул ладонью по воздуху, точно мог отсюда указать место.
— Вот туда. Где нога ломается. Режь сухожилие. Не выше. Ниже сгиба. Локти так же. Ищите стыки. Всё у них держится на стыках. Давите ремнём на горло. Цепью душите. Не красуйтесь мечом, работайте как на бойне.
Слово «бойня» задело людей лучше всякой мудрёной речи. Его поняли все. Раб, державший тяжёлую цепь, которую до того просто таскал за собой, поднял голову и глянул на Игната так, будто впервые услышал что-то понятное.
— На бойне, значит? — переспросил он сипло. У него была раздроблена губа, и речь шла неровно, с присвистом. — На бойне я умею. Я не воин, а это умею.
— Так и делай, — отрезал Игнат. — Петлю на шею. Тяни не назад, а вниз. Чтоб хрустнуло.
— Княжич! — закричал кто-то у ворот. — Княжич, назад!
Святослав был как раз там, где давило сильнее всего. Маленький, весь в грязи, в чёрных подтёках, с мечом, который казался слишком длинным для его возраста, он не стоял на месте и не рвался вперёд без толку. Он двигался коротко, скупо, будто экономил даже не силы, а расстояние. Когда взрослый рядом с ним делал широкий замах, Святослав уже успевал сместиться на полшага, и потому его пока не сносили, не задевали, не затаптывали. Лицо у него было перепачкано так, что видны оставались только глаза и полоска кожи на лбу, там, где пот успел промыть дорожку.
Тварь, та самая, что продавила середину, вдруг оттолкнулась и прыгнула именно на него. Это увидели сразу трое и закричали наперебой:
— Ложись!
— В сторону, княжич!
— Заберите его, заберите!
Но забирать было уже некому и некогда. Тварь шла сверху, с разинутой пастью, и обычный человек от такого удара отпрянул бы или выставил меч поперёк. Святослав сделал иначе. Он не подался назад, а будто провалился ниже, коленом в слизь, плечом почти на землю. Когти прошли над ним, царапнув воздух. В тот же миг он ударил ногой по уже надбитому суставу твари — не сильно, не размашисто, а коротко, всем весом, снизу вбок. Сустав подломился.
Тварь по инерции пошла дальше и тяжело осела. Её бок качнулся, голова дёрнулась, и на долю мгновения между нижним краем черепа и шейными буграми открылось тёмное, мокрое место. Святослав не рубил. Он перехватил меч обеими руками за лезвие и ударил рукоятью туда, снизу вверх, как бьют молотком в клин.
Раздался хруст.
Звук вышел негромким. Он не перекрыл ни воплей, ни топота. И всё же его услышали. Не ушами даже, а как-то ближе, телом, потому что сразу после него тварь обмякла так резко, будто из неё вынули стержень. Фиолетовый свет в её шее моргнул один раз, потом ушёл из плеч, из боков, из пасти, и на земле осталось просто чёрное, тяжёлое мясо.
На одно мгновение у ворот образовалась пустота. Не тишина — нет, именно пустота, потому что все ближайшие взгляды потянулись к одному месту. Святослав поднялся. Не резко, без красивого рывка. Сначала опёрся ладонью о слизь, потом подтянул колено, потом встал. Рукоять меча у него была чёрная до самой гарды. Он смотрел не на убитую тварь, а дальше, туда, откуда уже шла следующая.
— Так, — сказал он ровно, будто закончил не схватку, а упражнение. — Под ноги им. Не тратьте лезвие. Валите и добивайте в шею. Ты, с цепью, сюда.