Страница 105 из 128
Глава 25. Принцип общака
Двор уже не был двором в обычном смысле. Он стал местом, где всякий клочок земли что-нибудь значил: тут лежал человек с развороченным боком и всё ещё тянулся пальцами к копью; там валялась тварь с погасшим светом в шее; возле колодца грязь стала чёрной и густой от крови и слизи; у стены, под навесом, жались к доскам женщины и двое подростков; у пролома в загоне теснились древляне, и у всех лица были одинаково серые — хоть у свободного дружинника, хоть у вчерашнего раба. Фиолетовый свет то наливался сильнее, то будто уходил под кожу тварей, и от этого по двору ходили тяжёлые, пульсирующие тени. Свист стоял в ушах непрерывно, но уже не оглушал, как в первые минуты. Теперь он просто жил рядом, как боль в разбитом зубе.
Игнат не отходил далеко от клетки. Цепь на правой ноге всё ещё тянулась за ним, цеплялась за доски, за порог, за мёртвую руку твари у входа, и потому он держался там, откуда мог видеть сразу и загон, и колодец, и лестницу на галерею. Стоял не посреди двора, а на самой границе между клеткой и бойней: одной пяткой на сыром дереве порога, другой — в грязи. Плечо у него было рассечено, рукав прилип к коже, на пальцах засохла чёрная слизь. Дышал он уже не так яростно, как минуту назад, но глубоко и жёстко, с усилием опуская воздух вниз, будто и себе подавал ту же команду, что другим.
Ольга добралась до детей. Это было видно по тому, как на галерее движение наконец сложилось в одну группу: сама княгиня, Святослав, Варвара, раненый дружинник со щитом и ещё один человек с шестом. Но спуститься вниз они не могли. Лестница и проход во двор перекрывались сразу с двух сторон движением тварей. Одна тварь уже висела на перилах снизу, медленно перебирая руками и ногами; другая ходила по настилу под самой галереей и каждый раз замирала, когда наверху кто-то вздрагивал.
У колодца строй двоих рассыпался. Молодой дружинник с разбитым носом увидел это первым, потерял терпение и, задыхаясь, рванул в сторону терема, прикрывая голову щитом. Второй успел только выругаться ему вслед.
— Назад, падаль. Назад.
Тот не вернулся. Он пробежал через полдвора. На третьем шаге его щит зацепился нижним краем за труп, рука ушла вниз, нога поехала в грязи. Он не упал полностью, только сбился и дёрнулся, пытаясь сохранить ход. Этого хватило. Две твари ударили в него с разных сторон почти одновременно. Щит отлетел вбок. Человек ещё успел открыть рот, но крика уже не вышло. Его развернуло, бросило на колени, и через мгновение по грязи пошли горячие тёмные брызги. Ближайшие увидели это целиком. Увидели — и замерли.
Игнат поднялся на труп крупной твари у клетки. Нога скользнула по чёрной слизи, он перехватился рукой за прут, удержался, выпрямился во весь рост и оттуда, сверху, крикнул так, что голос пошёл над двором не хуже рога:
— Слушать всем.
Никто не ответил сразу. Отвечать было нечем. Люди только дёргали глазами — с мёртвого у колодца на Игната, с Игната на ближайшие тени.
— Слушать, я сказал. В круг вставайте. Сейчас. Кто останется один, того сожрут к следующему вдоху.
Один дружинник у стены, бородатый, в измятом кольчужном вороте, мотнул головой.
— Какой ещё круг. Тут не поле.
— Тут бойня, — рявкнул Игнат. — Потому и круг. Спина к спине. Щиты наружу. Длинные палки между щитами. Раненых в середину. Детей в середину. Быстро.
У пролома в загоне поднялся глухой, злой голос старого древлянина:
— Слыхали. Он дело орёт. Стоять кучей — сдохнуть. Держаться вместе — ещё можно.
Бородатый дружинник обернулся на этот голос так, словно его ударили.
— Я с полоном в один строй не стану.
Старик мгновенно ответил, не повышая голоса, но так, что слова дошли до всех:
— Ну так ляг отдельно. Тебя отдельно и раздерут. Мне легче будет место закрыть.
Рядом с бородатым молодой, едва державший копьё, нервно усмехнулся, и от этой усмешки у него сразу задёргалась щека.
— Дед, ты язык-то подбери.
— Я тебе не дед, а тот, кто ещё дышит. Подбирай ноги, а не язык.
Игнат показал цепью на мёртвого дружинника у колодца.
— Кто ещё не понял, глядите туда. Вот вам человек вне строя. Хотите так же — бегите дальше. Кто жить хочет, ко мне. Полон, дружина, дворня — все. Сейчас различий нет. Есть мясо отдельно и свои вместе.
— Свои, — с коротким, почти обиженным смешком повторил бородатый. — Ты кого своими назвал?
Игнат сразу ткнул в него рукой.
— Тебя назвал, раз ещё стоишь. И его назвал.
Он качнул цепью в сторону старого древлянина.
— И бабу вон у столба назвал, что ребёнку рот держит, чтоб не завыл. И княгиню наверху назвал. И тех двоих раненых, что ещё кровь не выхаркали. Тут теперь один счёт. Или вместе, или под ноги им.
С галереи донёсся голос Ольги. Он был негромкий, но ровный, холодный и потому хорошо слышный.
— Делать, что он говорит.
Один из дружинников у неё рядом дёрнулся.
— Княгиня, но...
— Делать, — повторила она уже жёстче. — Сейчас не мне перечить, а молча дышать и делать.
Это подействовало не как убеждение, а как удар по привычке. Несколько дружинников сразу задвигались. Не все к кругу. Пока только друг к другу, к ближайшим телам, к упавшим щитам. Один подхватил с земли круглый щит убитого товарища и тут же попятился, увидев, как из тени под телегой вышла тварь. Он чуть не рванул назад, но Игнат успел первым.
— Не беги. Шаг влево. Щит вверх. Левее, сказал.
Дружинник подчинился почти машинально. Тварь ударила в край щита, дерево глухо треснуло, рука у воина ушла назад, но он устоял. Сзади, из пролома в загоне, старый древлянин выбросил вперёд выломанное древко и ткнул твари под колено. Не убил. Сбил ход. Игнат с порога клетки хлестнул цепью по шее. Тварь отшатнулась в грязь.
— Вот так, — рявкнул он. — Вот вам и строй. Теперь не рвать. Подтягивайтесь.
Люди пошли.
Сначала нехотя, через силу, со злобой на лицах, с постоянным оглядыванием. Потом быстрее, потому что каждый шаг в одиночку стоил слишком дорого. Древляне выходили из пролома по двое и по трое. У кого было что-то в руках, тот не выпускал: обломки кольев, дубины, длинные щепастые жерди, одно целое копьё, найденное в грязи у стены. Дружинники собирались ближе к клетке и колодцу, поднимая щиты, копья, топоры. Несколько женщин, одна старуха и двое подростков тянули раненого к порогу клетки, потому что там уже намечалась середина будущего круга.
— Не сюда, — крикнул Игнат. — Середину держите за клеткой. Клетка мне в тыл. В круге пустого места не делать.
— Я ему не ноша, — прохрипел раненый и попытался сам переставить ноги.
— Молчи и шевели, — бросила женщина, тащившая его под руку. — Умничать будешь, когда кишки обратно вправят.
Она говорила резко, по-деревенски, без всякой почтительности к чужому оружию и кольчуге. И этот грубый бытовой тон, совсем не для войны, странно помогал: рядом с ним люди начинали делать руками простые вещи, а не только умирать глазами.
Святослава вниз спускали почти на руках. Ольга шла рядом, сама уже хромая на левую ногу. Только теперь стало видно, что по нижнему краю её одежды и по сапогу тянется тёмная полоса. Удар её всё-таки достал — видимо, на галерее, вскользь или рваными когтями. Она не держалась за рану, не смотрела на неё, просто берегла ногу на поворотах. Варвара шла за братом почти вплотную и всё время говорила ему очень тихо, в самое ухо, так что остальным слышалось лишь отдельное: