Страница 103 из 128
Тварь задёргалась.
Её лапы забили по прутьям. Один палец просунулся внутрь и полоснул по воздуху в ширине ладони от лица Игната. Второй удар пришёлся ему по плечу вскользь. Ткань рубахи лопнула, кожа под ней сразу разошлась длинной горячей полосой. Игнат дёрнул головой, но рук не разжал. Тварь ещё раз попыталась вырваться наружу. Чем сильнее она тянула шею назад, тем глубже душила себя о собственную инерцию и о дубовый прут.
— Держи! — крикнул кто-то во дворе.
— Он её держит! — заорал другой, уже с диким, не верящим самому себе восторгом. — Держит же!
— Не ори, идиот, — прорычал старый древлянин из загона. — Не ори, я сказал.
Игнат дышал уже вслух.
Воздух выходил у него сквозь зубы короткими толчками. Лицо стало тёмным, глаза сузились. Он увидел, как под гладкой кожей у основания черепа твари, там, где затылочные тяжи сходились в один жгут, плоть тоньше, а свет внутри идёт плотной жилой вдоль позвоночного столба. Увидел — и сразу поднял левую руку.
Стилет вошёл не с размаха.
Игнат подался вперёд из своего упора и ударил коротко, снизу вверх, точно под основание черепа, туда, где затылок переходил в шею. Кость стилета сперва скользнула по влажной плоти, потом нашла щель между плотными тяжами и вошла глубже. Игнат тут же перехватил рукоять крепче и толкнул ещё раз всем весом плеча.
Раздался сухой, отчётливый хруст.
Не громкий. Не эффектный. Именно сухой. Так ломается не толстая кость, а сложный узел из мелких сочленений, если ломают его правильно.
Фиолетовый свет в шее твари вспыхнул в последний раз и сразу осел.
Не погас в одно мгновение, а побежал вниз, будто лампу тушили изнутри: сперва почернело у основания черепа, потом темнота пошла по шее в плечи, по длинным рукам, в грудь. Лапы ещё били по прутьям, но уже иначе — без координации, без той страшной точности, что была раньше. Игнат не ждал. Он выдернул стилет, снова навалился на цепь и дал короткий, резкий последний рывок вниз и вбок.
Шея твари ушла под неправильным углом.
Тело снаружи дёрнулось и обмякло.
Мёртвая масса повисла в прогнутых прутьях, перекрывая половину входа в клетку. Из пасти и из-под кожи потекла густая чёрная слизь с остаточным фиолетовым блеском. Она капала на порог и растекалась по доскам. Пахло от неё не кровью. Запах бил в нос сырой горечью, как будто жгли вместе мокрую шерсть, соль и старые травы.
На секунду во дворе стало слышно больше, чем прежде.
Не потому, что бой прекратился. А потому, что этот рёв и этот хруст услышали все.
Ольга стояла у поворота галереи, оттесняя от детей одну из меньших тварей с помощью короткого меча и длинного деревянного шестка, который ей кто-то сунул под руку. Услышав рёв, она обернулась. Увидела клетку. Увидела громадное тело, повисшее на прутьях. Увидела Игната внутри, с цепью в руках, по локоть в чёрной светящейся слизи.
— Он её убил, — сказал один из дружинников возле неё.
Сказал потрясённо и почти испуганно.
— Не стой, — резко ответила Ольга. — Работай руками.
Меньшие твари атаковали сразу.
Они не кинулись на Игната обе одновременно. Одна ушла к левому боку клетки, вторая — к правому, как две собаки, ждущие, когда добыча отвлечётся на одну пасть и подставит горло другой. Первая просунула руку между боковых прутьев и ударила внутрь по ногам. Игнат отпрыгнул на длину цепи, но не потерял контакта с железом. Цепь всё ещё обвивала шею мёртвой твари и шла через пруты к его рукам.
Он рванул мёртвое тело на себя.
Снаружи оно не поддалось целиком, но тяжёлая голова и плечи качнулись. Этого хватило. Игнат тут же отпустил один виток и с разворота швырнул свободный хвост цепи влево. Железо ударило меньшую тварь по тому месту, где у неё должно было быть лицо. Звук вышел влажный, хлёсткий. Тварь отшатнулась не от боли — от сбоя движения. Игнат не дал ей поправиться и сразу ударил вторым концом вправо. Цепь пошла дугой, хлестнула по шее другой твари и срезала ей ход, как срезают кнутом руку, тянущуюся к ножу.
— Бей по шее! — крикнул кто-то снизу.
— Замолчи и смотри, — рявкнул старый древлянин. — Учись молча, коли не слепой.
Меньшая тварь слева прыгнула снова, уже выше. Её ладонь влезла в клетку по локоть. Пальцы сомкнулись на запястье Игната. Сила была такая, что он на миг действительно подался вперёд, грудью к прутьям. Но не вырывал руку назад. Наоборот — сам шагнул в этот захват, сокращая расстояние. Левой рукой с костяным стилетом коротко, трижды, ударил по внутренней стороне её запястья и локтевого сгиба. Первый удар прошёл по коже, второй вошёл глубже, третий пришёлся точно в место, где под прозрачной плотью ходил световой жгут. Пальцы твари разжались. Игнат, не теряя темпа, поднырнул под её руку и сдёрнул её вниз на прут. Сустав хрустнул не так чисто, как у большой, а хлипко, с влажным треском. Тварь зашипела своим свистом и отлетела в тень.
Вторая в тот же миг сунулась мордой к нижнему просвету между прогнутыми прутьями и телом мёртвого вожака. Игнат ударил не в неё, а по трупу вожака.
Он вцепился в цепь обеими руками и всем корпусом дёрнул огромную мёртвую тушу вправо. Она качнулась, со скрипом сорвалась со сломанной скобы и рухнула набок. Падая, прижала меньшую тварь к косяку клетки грудью и плечом. Игнат сразу шагнул на полступни вперёд и опустил цепь сверху ей на шею. Не успел затянуть как следует, но одного сильного, правильно направленного нажима хватило, чтобы тварь завертела головой в ловушке, тратя силу не туда. Добил он её не цепью, а пяткой.
Поднял правую ногу, насколько позволяли кандалы, и с силой вдавил её голову в мокрый порог, пользуясь тяжестью туши вожака как неподвижным грузом. Под стопой что-то мягко хрустнуло, фиолетовый свет в шее мелькнул и погас.
Игнат выпрямился.
В клетке теперь стало тесно от смерти.
Труп огромной твари лежал у входа, половиной корпуса снаружи, половиной на пороге. Вторая, меньшая, распласталась сбоку, с шеей, вдавленной в доски. Первая, с перебитой рукой, ещё дёргалась в тени у колеса телеги, пытаясь подняться, но уже не шла внутрь.
Игнат стоял в центре этого тесного месива. Цепь обвивала его предплечья и волочилась по полу, стилет был в левой руке, плечо полоснула кровь, рубаха прилипла к спине. Дышал он тяжело. Очень тяжело. Руки дрожали от перенапряжения так, что кончик стилета мелко подрагивал. Но он стоял.
Свист вокруг клетки отступил.
Не исчез совсем. Просто ближайшие твари, ещё минуту назад кружившие у порога, попятились. Не из уважения. Из животного сбоя. Перед ними лежало то, чего этой ночью ещё не случалось: мёртвый крупный вожак и ещё две туши у одного места.
У колодца один из дружинников, весь в крови, первым выдохнул, сам не веря своим глазам:
— Они дохнут.
Второй, кашляя, ответил:
— Вижу, что дохнут. Не ослеп.
Из загона донёсся голос старого древлянина:
— Я ж говорил: не боги. Падаль тоже ломается.
Голос у него был злой, но в этой злости уже звучала жадная, страшная надежда человека, который слишком долго жил среди чужой воли и вдруг увидел, что чужое тоже можно порвать руками.
Игнат поднял голову.
Ольга в этот миг уже пробивалась к клетке.
Она шла не прямым бегом, а короткими перебежками: между телами, столбом, перевёрнутой кадкой и сброшенным щитом. Рядом с ней двигался один дружинник — тот самый, что выжил у галереи. Второй остался прикрывать детей. Ольга держала короткий меч низко, у бедра, чтобы не махать им зря. Лицо у неё было бледное, но совершенно собранное. В трёх шагах от клетки одна из тварей рванулась ей наперерез. Дружинник выставил щит, принял удар на край, пошатнулся, а Ольга ударила не в грудь, а по колену твари, рубя поперёк. Удар не убил её, но сбил ход. Этого хватило, чтобы она проскочила дальше.