Страница 102 из 128
Глава 24. Бой в клетке
Игнат успел сделать от клетки не больше трёх коротких шагов.
На четвёртом правую ногу дёрнуло так резко, будто кто-то схватил его за кость изнутри. Под досками звякнуло железо. Он рванулся вперёд ещё раз, почти вслепую, но цепь, оставленная на кандале у щиколотки, натянулась до предела и ударила его обратно. Тело качнулось, плечо врезалось в косяк распахнутой дверцы, и он едва не рухнул на колено в чёрную жижу у порога. Под ногами звякнуло снова. Теперь цепь уже не пряталась в соломе и грязи. Она вышла наружу вся, до самого кольца, вбитого в пол клетки.
А во дворе продолжали умирать.
Свист резал воздух. На стене кто-то ещё пытался командовать, но это были уже не приказы, а срывающиеся крики человека, который сам не верил в силу собственного голоса. У колодца двое дружинников стояли, как и прежде, спина к спине, отбивая короткие наскоки. Один уже держал копьё не обеими руками, а одной, второй зажимая распоротый бок. В загоне старый древлянин прижимал людей к жердям, бранился, бил тех, кто хотел сорваться в бег, и сам не сходил с места. На галерее Ольга с двумя оставшимися возле неё людьми отходила шаг за шагом к повороту, откуда ещё можно было прорваться к детям. Варвара и Святослав лежали в тени за стойкой, и оттуда были видны только край рубахи, рука, прижатая к доскам, и белая полоса детской щеки.
Игнат дёрнул цепь ещё раз.
Железо с сухим лязгом натянулось, кольцо в полу не подалось. Он опустил голову, резко выдохнул и коротким движением подтянул цепь ближе к себе, чтобы она не болталась под ногами. В этот миг справа, между клеткой и перевёрнутой кадкой, пространство двора словно сгустилось. Свист вокруг этой точки стал тоньше и резче. Меньшие твари, до того двигавшиеся рваными проходами между бегущими людьми, вдруг разошлись в стороны. Не в испуге. В уступке.
Тварь, вышедшая из тени у клетки, была больше остальных не на ладонь и не на голову, а на целый человеческий торс.
Она не была толще в привычном смысле. Она была длиннее и собраннее. Шея — как туго натянутый канат. Плечи — уже, чем ждёшь от такой высоты, но от этого ещё опаснее. Руки свисали почти до колен, суставы на них двигались свободно, с неприятной лишней степенью сгиба. Под прозрачной, лишённой волос плотью фиолетовый свет шёл гуще и ярче, толчками, словно внутри билось не одно, а несколько сердец. Там, где у других тварей гладкая голова казалась почти пустой, у этой под тонкой кожей подрагивали тяжи мышц у челюсти и затылка. Она остановилась против клетки и повернула безликое лицо прямо к Игнату.
Он не отступил сразу.
Сначала поднял голову и просто посмотрел на неё так же прямо, как она на него. Потом медленно сделал шаг назад, в дверной проём клетки. Ещё один. Дверца, сорванная с перекоса, скрипнула под его плечом. Огромная тварь двинулась следом.
Две меньшие держались позади и по бокам. Они не лезли вперёд. Шли кругом, тонкими, почти плавными шагами, свистя так, что у человека от этого начинали болеть зубы.
Слева, за порогом клетки, кто-то захрипел и затих. Игнат не повернул головы. Он уже стоял внутри, на досках, лицом к двери. От кандала на правой ноге цепь уходила к кольцу в полу. До задней стенки клетки оставалось всего три коротких шага. До боковых прутьев — по локтю в каждую сторону. Места здесь было не для драки, а для разделки.
Огромная тварь подошла вплотную.
Передние прутья были из дуба, толстые, сырые, стянутые железными скобами. Она положила на них обе ладони. Не ударила сразу. Сперва просто нажала. Дерево застонало. Скобы скрипнули. Потом пальцы твари сомкнулись, и прутья пошли внутрь. Не ломаясь пока, а прогибаясь, как рёбра под сильными руками.
Игнат шагнул ещё на полступни назад.
Лицо у него было мокрым не только от сырости двора. Пот стекал по виску, по шее, под ворот. Но движения оставались точными. Он нагнулся, будто просто перехватывал цепь, и в этом же наклоне левой рукой сдёрнул из подшитого шва у колена тонкий костяной стилет. Белая кость в фиолетовом свете казалась серой. Рукояти у него почти не было — только намотанная у основания тёмная полоска ткани, чтобы пальцы не соскальзывали.
Снаружи кто-то это заметил.
— У него нож! — крикнул дружинник у колодца сорванным, недоверчивым голосом. — У клеточного нож!
— Смотри перед собой, — рявкнул в ответ второй и тут же стукнул копьём по чьему-то боку.
Огромная тварь услышала не голос. Она услышала другое.
Игнат ещё секунду назад держал себя жёстко, почти каменно. Но когда её лапы согнули прутья и голова двинулась в проём, а на галерее в тот же миг коротко и страшно вскрикнул ребёнок, по его телу прошёл резкий, чистый удар ярости. Это было видно по шее, по тому, как вздулись жилы, как цепь на ноге натянулась без движения, только от напряжения мышц.
Тварь отозвалась мгновенно.
Она подалась вперёд всем длинным корпусом и сунула голову между прогнутых прутьев. Дерево затрещало. За головой пошла шея — невозможная, слишком гибкая. Верхние скобы клетки заскрипели, одно крепление вырвало щепу. Длинная гладкая голова вдвинулась внутрь до половины. Под прозрачной кожей у основания черепа ходили жёсткие мышечные тяжи. Пасть раскрылась.
У неё были зубы.
Не такие, как у волка или человека. Ряд узких, частых, коротких пластин, сидящих глубоко, почти без дёсен. Когда пасть открылась, свист на миг оборвался, и стало слышно влажное короткое щёлканье этих пластин друг о друга.
Игнат не отпрянул.
Он шагнул навстречу.
Левой рукой, в которой был стилет, он не бил. Только убрал её ближе к груди. Правой, вместе с намотанной на запястье цепью, метнул петлю твари на шею — туда, где шея выходила из грудной клетки и входила в решётку. Цепь легла не идеально. Первый виток соскользнул выше, к челюсти. Игнат тут же, не теряя и доли мига, просел на колене и всем телом дёрнул вниз и вправо. Железо скользнуло по влажной коже, перескочило под затылочные тяжи и встало на место.
Тварь рванулась назад.
И вот тут клетка перестала быть тюрьмой и стала станком.
Цепь уже шла от ноги Игната к кольцу в полу. Второй её конец оставался свободным, тяжёлым, длинным хвостом. Он обмотал этот хвост вокруг среднего прута у двери в один оборот, потом во второй и сразу сел весом назад, упираясь босой пяткой в доски, а плечом — в боковую стенку. Шея твари оказалась в петле, петля — на пруте, прут — точкой опоры. Тварь снова дёрнула голову наружу. Цепь в ответ врезалась глубже.
Звук, который она издала, не был ни свистом, ни воем.
Это был первый настоящий рёв за всю ночь.
Он вышел так громко и так низко, что на секунду перекрыл во дворе всё остальное. У ближайших людей дрогнули колени. Один дружинник у колодца обернулся прямо на этот звук и получил удар в плечо, который едва не снёс его с ног. В загоне несколько человек завалились друг на друга. На галерее Ольга обернулась к клетке всем корпусом. Даже меньшие твари, кружившие рядом, отшатнулись на шаг.
Игнат не отпустил.
Он не дёргал рывками, как тянут в обычной драке. Он работал всем телом — коротко, точно, без лишнего. Сел ниже, намотал ещё четверть звена на прут, перехватил железо ближе к шее твари и потянул не назад, а по диагонали вниз. В такой тяге было меньше силы руки и больше силы корпуса. Пятка упёрлась в доски. Колени ушли под него. Мышцы спины натянулись под мокрой рубахой. Цепь врезалась в шею твари так глубоко, что фиолетовый свет под кожей возле петли начал прерываться.