Искажённая пешка

Закончив снимать с меня одежду, он повернулся и пошел в ванную. Я услышала, как он включил воду в ванне.

Я знала, что он заботится обо мне не по доброте душевной. Он заботился обо мне, потому что я была неотъемлемой частью его, частью, которую он отказывался терять и отпускать.

Где-то в глубине души я понимала, что выплескиваю часть своей ярости и страданий на Ахилла несправедливо. Он не был одним из тех мужчин, которые сломали меня, когда я была ребенком. Но он был мужчиной, который на годы лишил меня свободы воли, и мужчиной, который трахал меня только потому, что мог, потому что мне нужна была его помощь, и торговал единственным, что я обещала больше никогда не продавать — своим телом.

Я хотела мести.

Схватив ближайший ко мне предмет — подсвечник, из всех вещей, — я запустила им в стену. Он послушно разлетелся на два куска, прежде чем упасть на пол. К моему изумлению, акт разрушения чего-то другого показался... освобождающим. Это немного ослабило комок в горле. Я могла дышать лучше.

Затем я схватила уродливую старую вазу. Разбила ее о стену. Затем тарелки на кухне. Затем стулья. Я была насквозь мокрой и крушила всё вокруг.

И это было приятно.

Ахилл снова появился в коридоре, когда я уже была в разгаре своего безумия. Мне удалось разбить изрядную часть арендованного им домика, и я ожидала, что он остановит меня.

Он не стал.

Он просто прислонился плечом к стене, скрестил руки и усмехнулся про себя.

Это, естественно, разозлило меня.

— Что смешного? — кипела я.

Он загадочно покачал головой.

— Нет, правда, — фыркнула я. — Скажи мне.

— Ты исцеляешься.

— Заткнись.

— Это правда.

— Отвали.

— У тебя появился румянец на щеках, — указал он. — И ты снова общаешься.

Я ненавидела, что это была правда. Я ненавидела, что это он вытащил меня из преисподней в моей голове, из того ада, из которого я сама не могла выбраться. Больше всего на свете я ненавидела, что то темное место, куда я убегала в больнице и в первую неделю в хижине, теперь было недосягаемо. Мне негде было спрятаться. Я должна была встретиться со всем этим лицом к лицу. С прошлым. С будущим. И с решениями, которые они диктовали.

— Отвези меня домой, к Тирнану и Лайле.

— Скоро, — сказал он, невозмутимый. — Давай я искупаю тебя. Я заказал пиццу.

Пицца звучала заманчиво. На самом деле, очень заманчиво.

Мой желудок громко заурчал, прося также чесночные булочки.

Я поняла, что была голодна.

Голодна, как не была со времен Европы.

Голод. Я действительно начинала снова чувствовать.

И это было плохой новостью, учитывая, что самая большая угроза для моего сердца находилась в одном ударе сердца.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

АХИЛЛ

Еще один месяц в таком духе, и она бы полюбила меня в ответ.

Это был бы стокгольмский синдром в лучшем виде.

Еще один месяц, и она была бы моей.

Но это было не то, чего я хотел между нами. Не больше.

И поэтому, несмотря на мой природный хищнический инстинкт использовать все грязные трюки, чтобы получить желаемое, я обнаружил, что везу ее обратно из Мэриленда в Нью-Йорк, к ее брату-ублюдку.

Она была настороже всю дорогу, глядя в окно. Хотя она не говорила, я знал, что это не один из ее темных приступов. Цвет вернулся к ее лицу. Ее глаза снова сияли, зрачки реагировали на происходящее вокруг.

Меня утешало знать, что она в порядке. Неделями я наблюдал, как она дышит во сне, живая, но едва живая, остро осознавая, что ее уязвимость — это и моя тоже.

Я наслаждался каждой гребаной секундой с ней в той машине, будто она была последней на земле.

Это было несправедливо, что я все еще терял ее, когда наконец вытащил голову из задницы и снова поступил правильно.

Только вот это было справедливо.

Это было, блядь, справедливо, и я знал это.

Я превратил ее жизнь в ад, отнял самое важное для нее — ее свободу — а затем вдобавок чуть не убил ее.

У нее было полное право прощать меня в своем темпе.

Этот темп мог наступить завтра, через десять лет или никогда.

Когда мы добрались до дома Лайлы и Тирнана, она распахнула пассажирскую дверь, даже не взглянув на меня. На самом деле, она подождала, пока ее спина не повернулась ко мне и она не оказалась перед их дверью, прежде чем заговорить.

— Даже не пытайся связаться со мной снова. Ты для меня мертв.

Я нажал на газ и уехал, прежде чем у меня появился шанс похитить ее обратно в хижину.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ТИРНИ

— Тир! Ты не видела грудное молоко, которое я разморозила для Энни? — Лайла ворвалась на кухню в одном из своих бальных платьев, поправляя бриллиантовую серьгу. — Я положила его в кувшин в холодильник, чтобы размороз...

С ложкой на полпути ко рту я поперхнулась и выплюнула свои Reese's Puffs, закашлявшись в миску с хлопьями.

— Лайла! О боже!

— Что? — Ее рот открылся, и она наклонила голову, оценивая сцену: я, невинно наслаждающаяся хлопьями за ее кухонным островком. Ну, я наслаждалась. Я знала, что молоко на вкус странное.

— Это умора! — Она схватилась за живот, хихикая, как школьница. — Как ты не заметила молозиво?

— Я думала, это просто корка от жирного молока! Я не пью обезжиренное, потому что у меня от него болит живот.

— Оно было в стеклянном кувшине.

— Я думала, это одна из тех модных стеклянных бутылок, которые приносит молочник, — у меня буквально язык горел от осознания того, что я выпила грудное молоко своей невестки.

— Молочник? — Она выглядела встревоженной. — В каком году ты живешь?!

Я встала и, шатаясь, подошла к раковине, включила кран и сунула язык под струю воды.

— Господи Иисусе, я больше никогда ничего не буду есть из твоего холодильника. Никто не должен узнать об этом, Лайла.

— Никто не должен узнать о чем? — Мой брат ворвался на кухню, схватив мою невестку за талию сзади, и поцеловал в голову. Он пришел прямо с работы и собирался отвезти ее на благотворительный бал.

Тирнан ненавидел танцы. Ненавидел людей еще больше. Но Лайла любила танцевать, а Тирнан любил Лайлу.

Я все еще была в некотором шоке, видя моего буйного близнеца таким одомашненным. Это было странно. Как будто смотреть, как голодная пантера обнюхивает игрушку с кошачьей мятой, лежа на спине, и играет с ней задними лапами.

— Тирни съела молоко Энни с хлопьями, — Лайла повернулась, обвивая руками шею Тирнана, и медленно поцеловала его. — А теперь она притворяется, что оно невкусное, — она надула губы.

— Не слушай ее, Gealach, — промурлыкал он, ловя ее губы в еще одном поцелуе. Он выглядел искренне расстроенным перспективой того, что чувства Лайлы были хоть немного задетыми. — Твое грудное молоко восхитительно.

Серьезно, почему Тристан Хейл промахнулся? Я думала, он должен быть хорошим стрелком.

Шутки в сторону, я задавалась этим вопросом каждый день. Что-то было не так. Хейл стрелял в меня в упор, прячась в коридоре той пражской квартиры. Даже плохой стрелок не промахнулся бы. Но он промахнулся. Это не имело никакого смысла и беспокоило меня. Я не верила в случайности и точно знала, что удача была не на моей стороне.

— У Энни нет жалоб, — сказала Лайла. Она была единственной, кто так называл моего племянника. Все остальные называли его Неро.

— Это потому, что он признает величие, когда видит его.

Прошло две недели с тех пор, как Ахилл высадил меня у брата после того, как вернул к жизни в той хижине. Меня все еще беспокоило то, что он сделал это для меня, но я убедила себя, что это ничего не значит. Исправить то, что он сломал, было меньшим из того, что он мог сделать.