Страница 52 из 95
Они были полностью одеты, у всех были расстегнуты штаны, а я была голой на снегу.
Должно быть, я боролась с ними во сне, так же, как и в лагере, потому что мои одеяла были сброшены на пол, а конечности разбросаны в беспорядке.
Я чувствовала острый холод на своей спине, хотя, когда я огляделась, в комнате было тепло и уютно.
Я не помнила, когда в последний раз ела или чувствовала солнечный свет на своей коже, и у меня не было особого желания давать своему телу ни то, ни другое. Но мне нужно было в туалет, поэтому я сняла давящие компрессионные носки, которые надел на меня Ахилл, и прошлась босиком по маленькому одноэтажному дому. Я нашла ванную, примыкающую к гостиной, и еще одну спальню в конце коридора. Должно быть, это была комната, где остановился Ахилл. Стянув трусики до колен и присев на унитаз, я задалась вопросом, является ли пробуждение для похода в туалет положительным знаком.
На мне больше не было больничной рубашки; теперь на мне были удобные спортивные штаны и свитер оверсайз, и я пахла обычным мылом и зубной пастой.
Это означало, что Ахилл мыл меня и, вероятно, убирал мои телесные жидкости.
Я ждала, что стыд и смущение будут мучить меня, но они не пришли. То, что поглотило меня, лишило меня гордости, а также воли к жизни, и мне стало все равно.
Когда я закончила и спустила воду, у меня не нашлось мотивации вымыть руки, не говоря уже о том, чтобы проделать обратный путь в свою комнату.
Однако сидеть на холодном унитазе тоже не казалось слишком привлекательным.
Я сползла на пол, свернулась калачиком и плакала в грудь, пока снова не уснула.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
ТИРНИ
Он поднял меня с пола спустя какое-то время и раздел. Поместил меня в ванну, полную теплой воды. Затем Ахилл взял губку и провел ею по каждому дюйму моего тела. Он не осмелился прикоснуться к моей коже своей рукой. Вместо этого он позволил губке делать всю работу. Его движения были практичными и безличными. Интересно, знал ли он, что это было именно то, что мне нужно — погрузиться в горячую воду и попытаться смыть воспоминания.
Я смотрела на маленькое пыльное окно над ванной, не реагируя.
— Я приготовил твой любимый щи.
Я не ответила.
— И есть тот ржаной хлеб, который ты любишь.
Ничего.
— Ты выберешься из этого места у себя в голове, — сказал он, его голос был таким уверенным, таким полным убежденности, что мне почти захотелось поверить. — Держись, Маленькое Пламя. Я иду за тобой. — Его горло сжалось от глотка. — Черт, детка, мне никогда не следовало уходить.
Я ненавидела, что он пытался спасти меня, потому что сдаться было так намного проще.
В течение следующих двух недель он кормил меня с ложечки, чистил мне зубы, стирал мою одежду и укладывал в постель. Он читал мне мои любимые книги, выносил меня на улицу, чтобы смотреть восходы, закаты и однажды даже радугу.
Каждое утро тихо и успокаивающе играл мой любимый плейлист, пытаясь выманить меня из моей комнаты. Garbage, The Pretty Reckless и Yeah Yeah Yeahs.
Я очень надеялась, что он не будет так стараться. Каждую минуту каждого дня он делал моей душе искусственное дыхание, но так и не находил даже самого слабого сердцебиения.
Его неудачи делали его только более решительным. Они заставляли его стараться еще сильнее.
В некоторые дни мне хотелось умереть просто назло ему — стать единственной войной, которую он проиграл.
Я говорила себе, что он в конце концов сдастся, вернется к своей жизни, к своей семье, к своим обязанностям.
Но это было ложью, и я знала это.
Ахилл, как и его тезка, будет сражаться до смерти и после.
Особенно за то, что любил.
***
Через три недели после того, как мы впервые прибыли в домик, я поняла, что означает «хижинная лихорадка».
Я больше не могла смотреть на эти стены. Я знала каждый скол в краске, каждую трещину и каждое пятно. Мне казалось, что я была в ловушке внутри своей головы, внутри своего тела, а теперь еще и внутри непримечательного, старого дома с мужчиной, которого я презирала.
Я подошла к окну в гостиной и увидела, что на улице льет как из ведра.
— Где, черт возьми, мы? — слова сорвались с моих губ, как пластырь, и я втянула воздух. Я так долго не говорила, что даже не была уверена, могу ли еще произносить слова.
— В Мэриленде, — отрывисто сказал голос Ахилла позади меня.
Никто из нас не выходил из дома последние три недели. Нам привозили еду и туалетные принадлежности два раза в неделю.
Я повернулась и направилась к двери. На мне все еще была пижама, но без обуви. Я даже не думала, что у меня здесь есть пара.
— Куда ты идешь? — спросил он сзади.
Я не ответила. Просто захлопнула дверь перед его носом.
Дождь плясал на прогнивших деревянных перилах переднего крыльца, но когда я вышла под ливень, я не чувствовала ни холода, ни влаги. Я спустилась по трем ступенькам, пока мои ноги не коснулись влажного песка, и продолжила идти.
Океан был свирепым, волны разбивались о берег. Моя голова казалась особенно мокрой, и когда я провела по ней рукой, я поняла, что она полностью выбрита, только легкий пушок между моей кожей и дождем. Я провела пальцами по затылку и нащупала неровную кость под кожей.
Я прокрутила в голове все свои двадцать девять лет.
Меня вырвали из чрева матери преждевременно и похитили врагом отца в русский трудовой лагерь.
Первые четырнадцать лет своей жизни я голодала, меня били, заставляли работать до изнеможения и подвергали сексуальному насилию.
Когда я наконец сбежала, я нашла семью, с которой у меня было мало общего. Мой отец смотрел сквозь меня. Моему старшему брату не было дела ни до чего, кроме его выпивки, женщин и азартных игр. А Тирнан, хотя и был хорошим братом, не имел в себе достаточно любви, чтобы защитить меня от ужасной правды — что я была совершенно одна в этом мире.
Ахилл был единственным источником света в моей жизни, но даже это было разрушено. И как только он подумал, что я предала его, он позаботился о том, чтобы причинить мне боль так, как не мог никто другой.
Дождь полил сильнее, и когда я прищурилась, то поняла, что ничего не вижу.
Я повернула обратно туда, откуда пришла, но у меня кружилась голова от нескольких недель, проведенных в помещении, и отсутствия физической активности. Я втянула воздух, когда поняла, что все, что я вижу перед собой, — это белый и серый туман, наполненный дождем.
Остановившись, я обняла себя. Несколько мгновений спустя сквозь туман шагнул Ахилл.
Он последовал за мной.
На нем были рубашка с коротким рукавом и ботинки. Молча он кивнул в сторону дома. Я последовала за ним.
Обратный путь длился целую вечность. Я была отягощена промокшей пижамой и собственной хрупкостью. Я лучше бы умерла, чем попросила его опереться на него — не говоря уже о том, чтобы меня несли.
Когда мы вернулись в хижину, первым делом он схватил меня за рубашку и штаны у двери и стянул их с меня. Логическая часть моего мозга знала, что это потому, что он не хотел, чтобы я заболела пневмонией. Но ребенок, который ожил, когда я очнулась от комы, почувствовал угрозу в его сильных, умелых руках и перешел в режим повышенной готовности.
— Не смей меня трогать! — Я пиналась и боролась, отталкивая его.
Его твердые руки продолжали стаскивать ткань с моего тела. Моя грудь освободилась. Я издала животный вопль, пытаясь выцарапать ему глаза. Он не отступил. Позволил мне царапать его, пока продолжал свое дело.
— У тебя нет права трогать меня. Я ненавижу тебя! — отчаянно закричала я. Слезы потекли, горячие и злые, и комок в горле казался невероятно горьким.