Искажённая пешка

Она замерла в его объятиях. Воздух застыл.

— Я пожертвую своей жизнью, чтобы спасти твою, — заверил он ее, гладя ее прекрасные волосы цвета густого красного вина. — Папа смирится. Вот увидишь. Он считает, что я лучше всех владею ножом и пистолетом, поэтому хочет, чтобы у меня было много наследников. Когда он увидит, что ты единственная, кто мне нужен, он одумается.

— Это так важно для него? — Она прочистила горло. — Наследники?

Он фыркнул.

— Он только об этом и говорит. О том, что я должен подарить ему внуков.

— Я слышала, он хочет, чтобы ты женился на ком-то из Мафии.

— Не беспокойся об этом. Я буду бороться с ним. Я разорву свою семью на части, только чтобы сохранить тебя, Тир.

— Ахилл... — Она заерзала в его объятиях.

— Да?

— Знаешь, в этой жизни есть нечто большее, чем просто я.

Это была самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал, и от нее у него так скрутило живот, что его вырвало дважды сильнее, чем в ту ночь, когда он съел человеческое сердце.

Потому что у него было предчувствие, что Тирни собиралась разбить его сердце.

Это был восемнадцатый день рождения Тирни, и его ладони вспотели.

Он должен был сказать отцу, что не собирается вступать в организованный брак, чтобы укрепить связи Каморры с кем бы то ни было. Это могло бы причинить ему боль, но ничто не причинило бы большей боли, чем потерять ее.

Он выбрал рубин для ее обручального кольца. Он напоминал ему о ее волосах, но, что еще важнее, о ее несгибаемом духе.

Он сел в машину и поехал к ее новому дому в пригороде, прекрасно зная, что ее отца и братьев там нет. Тайрон и Финтан гостили у родственников в Ирландии. Они в значительной степени игнорировали существование Тирни. Только Тирнан заботился о ней, и, хотя он любил свою сестру по-своему, он был не из тех, кто отмечает день рождения с тортом и гребанным бирпонгом.

Тирнан был на улицах, вытесняя албанцев из Гарлема. Он был того же возраста, что и Ахилл, и вдвое более жестоким и злобным.

Ахилл убивал ради семьи и чести. Но Тирнан? Он убивал, потому что, блядь, любил это.

Поскольку она была одна, он решил приехать пораньше. Он не мог вынести мысли о том, что она сидит там совсем одна.

Он свернул за угол на ее улицу, когда заметил пляшущее пламя в открытых окнах Каллаганов.

Нет. Не окнах. Окне. Окне Тирни.

Он резко затормозил, распахнул дверцу машины и бросился бежать по улице. Огонь уже пожирал ее шторы и края стены.

Дерьмо. Тирни должна быть там, в своей спальне.

Он с такой силой выбил дверь, что она слетела с петель. Засунув рот и нос в рубашку, он ворвался внутрь. На первом этаже было дымно и невыносимо жарко, но огня еще не было. Он догадался подбежать к кухонной раковине, сорвать куртку, намочить ее в воде и снова надеть. Затем он поднялся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и направился прямо в комнату Тирни.

Он знал, что за пожаром стоит Игорь. Пахан. Этот гребанный монстр пришел, чтобы закончить дело с близнецами в их день рождения.

Ахилл собирался убить его.

Это будет первое, что он сделает как новый дон.

Объявит войну Братве и уничтожит ее за то, что они сделали с его девушкой. Нет, с его будущей женой.

Казалось, огонь исходил из ее комнаты. Ему придется пройти сквозь него, чтобы добраться до нее, если она все еще внутри.

Он не колебался.

Прикрыв лицо предплечьем, он бросился внутрь. Огонь набросился на него, словно живое дышащее существо, впиваясь в его промокшую куртку, как бешеное животное. Взрыв боли пронзил все его открытые участки тела — лицо, уши, руки. Пламя клеймило его, вырезая шрамы на плоти, словно острые зубы.

Будет ли она любить его со шрамами? Уродливого снаружи, как и внутри?

Ответ был не важен. Потому что он все равно будет любить ее и никогда не позволит, чтобы с ней что-то случилось.

Он нашел ее свернувшейся калачиком на углу кровати, лицом к стене, спиной к нему. Пламя не касалось ее. Словно знало, что она сделана из тех же стихий. Он подхватил ее на руки, его руки так сильно тряслись, что он почти их не чувствовал, и прижал два пальца к ее горлу.

У нее был пульс.

Слабый, но был.

Весь чистый воздух, который был в его легких, вырвался наружу от облегчения. Он сорвал с себя мокрую куртку и полностью накрыл ею ее. Затем он поднял ее, прижал к своей груди и повернулся к двери, только чтобы обнаружить, что не видит ее за пламенем.

Чтобы выйти, нужно было пройти сквозь.

Вдохнув полные легкие дыма, он двинулся вперед, вбегая в огонь.

Он горел заживо ради нее, и ему было наплевать. Все его существо было сосредоточено на одном — спасти ее.

Когда он бросился вниз по лестнице, которая рассыпалась в пыль под его ботинками, поддаваясь жару, он почувствовал, как его кожа сжимается, сворачивается по краям, превращая его в монстра, которым он уже давно стал.

Запах был невыносимый. Как в задней комнате мясной лавки.

Его лицо. Оно было разрушено. Он знал это, даже не глядя в зеркало. Но отказали ему в первую очередь легкие. Они горели так сильно, дым внутри них был таким густым, что он не видел, как сможет пройти через дверь.

«Сделай это. Не ради себя. Ради нее».

Он слышал о том, как родители проявляли невероятную силу, чтобы защитить своих детей, но считал это чушью. Теперь он поверил. Он, вероятно, вдохнул слишком много дыма. Получил ожоги, слишком глубокие для восстановления. Но он был выше боли и дискомфорта. Подобно силе природы, он прижал ее крепче, защищая ее тело от жара и пламени; не дай бог ее безупречная кожа получит хоть один изъян. Вниз по лестнице и за дверь, где он рухнул на покрытый градом газон перед домом, перекатываясь взад-вперед, чтобы потушить пламя на своем теле.

Она лежала рядом с ним на траве, а он продолжал кричать ей:

— Детка. Пожалуйста. Пожалуйста! Покажи, что ты жива.

Сломанный звук, вырвавшийся из него, был чистым отравленным дымом, а не голосом.

— Честно? Хочешь правду? Вот правда — даже если я умру... даже если... — Он снова закашлялся, его легкие отказывали. Нет, он скажет это, он должен. На случай, если она слышит. — Оно того стоило. Ты того стоила, Тирни. Все это.

Она была такой неподвижной и такой бледной, что он был готов вырвать свои легкие из тела, чтобы отдать их ей. Затем ее грудь сжалась, и она судорожно вдохнула.

Только тогда он позволил себе отключиться и поддаться своим ранам, кружащиеся красно-белые огни пожарных машин и скорой помощи танцевали за его веками.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ТИРНИ

Я проснулась в тёмной комнате с ощущением, будто меня переехала пожарная машина.

Мышцы были напряжены, кости тяжёлыми, и я была почти уверена, что моя лодыжка пульсирует так, будто у неё есть собственный пульс.

Древний кондиционер выдыхал спёртый воздух, запах сигарет и плесени был таким резким, что ударил в горло. Я лежала неподвижно, восстанавливая в голове события последних двадцати четырёх часов.

Я была в своём номере в Венеции. Я повредила ногу, но ничего не сломала. Я провалилась в глубокий сон — минимум на десять часов, судя по темноте за окном. Ахилл нашёл меня, обработал мои раны и пощадил. Пока что. Он принёс меня сюда, но не позволил сбежать. Я не знала, каковы его планы, и была бы полной дурой, если бы сидела сложа руки и ждала.

Осторожно я перекатилась на бок на матрасе. Меня встретил силуэт огромного мужчины. Ахилл. Судя по тому, как его грудь равномерно поднималась и опускалась, он спал как убитый.

А теперь давай сделаем его более убитым и менее спящим.

Если бы только всё было так просто.