Искажённая пешка

Я опустил пистолет и захромал к ней. Её глаза расширились от ужаса при виде меня. Она отползла от меня на локтях, жалкое, беззащитное создание.

— Что случилось? — спросил я.

— Если хочешь стрелять, стреляй, не на...

— Что с твоей ногой?

Её взгляд метнулся от моего лица к её ноге. Она сглотнула.

— Я-я думаю, я растянула лодыжку.

— Где ты остановилась?

Её лицо ожесточилось.

— С чего ты взял, что я скажу т...

— Я могу прикончить тебя прямо сейчас, если захочу. Где ты остановилась, Тирни?

Она колебалась, её ресницы хлопали, балансируя между паникой и отчаянием.

— В этом гребанном веке, пожалуйста, — моя нога убивала меня.

Она дала мне свой адрес. Я знал это место. Бордель, в десяти минутах отсюда. Я опустился на колено на здоровую ногу, подхватил её и её дурацкий рюкзак на руки и захромал в том направлении. Мы собирались взять водное такси в таком состоянии, что означало, что мне предстояло приставить пистолет к чьему-то виску среди бела дня. Просто фантастика. У этой женщины действительно был талант бросать мою жизнь в эпицентр дерьмового шторма.

— Ч-что ты делаешь?

— На что, блядь, похоже? — Хотя её вопрос был уместен. У меня не было никакого дела помогать её заднице. Она должна была истекать кровью в переулке.

— У тебя нож в бедре.

— Я заметил.

Она обвила руками мою шею, и я боролся с желанием поцеловать её, сосредоточившись вместо этого на боли в ноге.

— Ты здесь, чтобы убить меня, — напомнила она мне.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Потому что я сыт по горло своим собственным дерьмом. Я лучше умру, чем причиню тебе боль. И мне, блядь, плевать. Мне плевать, что это не взаимно и никогда не будет.

— Заткнись и дай мне подумать, — мой голос был сухим, холодным. — И если ты будешь хорошей девочкой и перестанешь пытаться меня убить, я позволю тебе снова меня соблазнить.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

АХИЛЛ

Хорошая сторона проживания в борделе заключалась в том, что никто не задавал вопросов, когда я вносил в это место избитую Тирни с чертовым ножом, торчащим из моего тела.

Я остановился у стойки регистрации, бросил несколько сотен евро в сторону клерка и попросил принести в наш номер пакеты со льдом, аптечку, кучу тёплых полотенец, антибиотики, набор для наложения швов и давящие повязки.

— И граппу, — прорычал я последнее указание. Хрен бы я стал вытаскивать этот нож без чего-нибудь, чтобы притупить боль. — Заплачу вдвойне, если принесёте всё в течение часа. — Я постучал костяшками пальцев по купюрам. Они немедленно приступили к работе.

Когда мы вошли в комнату Тирни, я положил её на кровать и приподнял её травмированную лодыжку, обернув её холодным влажным полотенцем. Это не выглядело как растяжение, просто немного опухло.

Через тридцать минут клерк принёс всё. Я сначала приложил лёд к лодыжке Тирни и сунул в рот пару таблеток тачипирина, заставив запить их граппой. Она выглядела как разбитый поезд — далёкая от своего гламурного образа.

— Когда ты в последний раз спала?

— В Неаполе.

Четыре дня назад, значит. Она была на последнем издыхании.

— Иди спать.

— Мне не нужно...

— Замолчи и сделай, как тебе говорят, хоть раз в жизни. Этот твой хорошенький рот чуть не стоил тебе жизни.

Она запротестовала, но я ушёл в ванную, запершись там с граппой и аптечкой. Я сел на край ванны, закрыл лицо руками и подавил стон. Я не собирался убивать её, а это значило, что мне нужно будет её спрятать. Я разберусь с этим. Но сначала нужно вытащить лезвие из бедра.

Я разорвал штаны карманным ножом и осмотрел рану. Глубокая, но в основном задела мышцы. Я схватил рукоятку швейцарского ножа и сделал глоток алкоголя. Я понятия не имел, перерезало ли лезвие какие-либо нервы или важные артерии. Истечь кровью тоже было вариантом. Я должен был рискнуть. Я взял полотенца и дезинфицирующий спрей и приступил к делу.

Медленно вытаскивая трёхдюймовое лезвие из бедра, я спросил себя, жалею ли я о той ночи, когда много лет назад открыл дверь спальни Тирни и впустил себя, добровольно запутавшись в её паутине.

Ответ был нет.

Я не жалел об этом ни на гребанную долю секунды.

Даже если я умру в ближайшие несколько минут.

По крайней мере, мне удалось подержать её в руках.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Семнадцать лет

Он ненавидел большинство месяцев, но декабрь переплюнул всех.

Во-первых, ему приходилось проводить Рождество с семьей. Его мать всегда смотрела на него так, будто он собирался кого-то убить за обеденным столом. Будто он был нечеловеком. Его вина, на самом деле, за то, что он превзошел все ожидания отца и стал отлаженной машиной для убийств.

Все, чего он когда-либо хотел, — это быть любимым, и он был достаточно глуп, чтобы надеяться, что если он просто убьет достаточно врагов и выполнит достаточно опасных заданий, то завоюет любовь отца.

Во-вторых, и что более важно, он знал, что Тирни ненавидит декабрь.

Его девушка слишком много веселилась, слишком много пила, и к тому времени, когда он утаскивал ее домой с вечеринки или встречи, она была слишком пьяна, чтобы он мог сделать больше, чем целомудренный поцелуй в губы.

Он что-то делал не так? Черт возьми, если бы она только сказала ему, что ее беспокоит, он бы это исправил. Он бы нашел способ. Даже если бы ему пришлось посвятить свою жизнь тому, чтобы все исправить.

У них все еще не было секса. Он ждал, когда она проявит инициативу, обращаясь с ней так же нежно, как с мыльным пузырем. Если ей нужно больше времени, он даст ей его. Черт, он позволил бы ей лишиться девственности с его лучшим другом, если бы это сделало ее счастливой, даже если бы ему пришлось смотреть.

Слава богу, у него не было друзей.

Тирни была хорошей, понимающей девушкой. Они держали свои отношения в секрете, потому что он знал, что отец не одобрит его свиданий с ней. Она никогда не ругалась с ним из-за этого, никогда не спрашивала, где он был, никогда не жаловалась, когда он исчезал на несколько дней, потому что его отцу нужно было, чтобы он кого-то убил, избавился от тела за пределами штата или разобрался с потерянными партиями наркотиков.

Она заботилась о его ранах, когда он получал травмы, всегда была готова обнять его и часами слушала, помогая ему справиться с эмоциями.

Самое ужасное было в том, что она стала для него кем-то вроде матери. Она целовала его болячки. Перебирала пальцами его волосы. Готовила ему сэндвичи. Отчищала надоедливые пятна крови с его обуви. Она вытаскивала его из мрачных мыслей после убийств, хватая книгу, которая нравилась им обоим, и читая вслух его любимые сцены.

Она стала для него гораздо большим, чем просто девушкой, и он был в ужасе, потому что каждый раз, когда он говорил о будущем, она меняла тему.

В ночь, когда ей исполнилось семнадцать, они лежали в ее постели. Он крепко обнимал ее, целовал в висок, размышляя о будущем.

— Я ненавижу свой день рождения, — в ту ночь она промочила его рубашку слезами. Декабрь был месяцем, когда пахан Братвы, Игорь, вспорол живот ее матери и вытащил близнецов, похитив их после того, как оставил ее умирать. — Он напоминает мне обо всем, что я потеряла еще до того, как родилась.

— В следующем году я все изменю, — пообещал он, гладя ее волосы.

— Как? — прошептала она ему в шею, прижавшись губами к его татуировке в виде ее поцелуя.

— Твоим подарком на день рождения будет обручальное кольцо, и мы начнем свою собственную семью. Я никогда не допущу, чтобы это случилось с нашими детьми. С тобой.