Ловелас 3

— Я хотела бы обратиться к вашему гостю. Мистер Миллер, я мать двоих детей и учительница воскресной школы при пресвитерианской церкви. Я не собираюсь вас оскорблять и не буду переходить на личности. Но меня очень беспокоит одна вещь. Наши дети живут в мире, где с каждым годом всё больше соблазнов, всё больше картинок, от которых хочется закрыть им глаза. Ваш журнал — как мне рассказывали — содержит такие картинки, которые даже взрослому человеку трудно смотреть без стыда. Скажите, пожалуйста, как вы сами относитесь к тому, что ваш журнал может попасть в руки подростка? Вы об этом думали?

Вопрос был задан тем самым тоном, которым пожилые дамы на юге говорят «bless your heart» — с предельной вежливостью и максимальной смертоубийственностью. Я почувствовал, как зал — тот, что на трибунах, — сразу притих. Всем стало интересно, как я буду выкручиваться.

Гарроуэй чуть заметно повернулся ко мне, передавая слово. Но прежде чем я успел ответить, он сам задал вопрос — видимо, из журналистского инстинкта, — и это был замечательный вопрос:

— Миссис Паркер, прежде чем мистер Миллер ответит, один небольшой уточняющий момент: а вы сами журнал в руках держали? Вы видели то, о чём говорите?

В динамиках повисла пауза. Пожалуй, чуть более длинная, чем приличествовало.

— Нет, — наконец призналась миссис Паркер. — Я не держала журнал в руках. И не собираюсь. Но моя соседка рассказала мне…

Она не закончила фразу. В зале раздались хмыки — сначала один, потом ещё несколько. Кто-то негромко засмеялся. Гарроуэй стоически удержал серьёзное лицо — профессионал, — но уголок его губ дёрнулся. Ага, все по стандарту “не читал, но осуждаю”.

Я сидел и думал, что ответить. И решил, что не буду ёрничать. Пожилая женщина, обеспокоенная за детей, — это не тот противник, над которым нужно смеяться в прямом эфире. Так можно и весь зал к себе настроить враждебно.

— Миссис Паркер, — сказал я спокойно и уважительно, — спасибо за ваш вопрос. «Ловелас» — это журнал для взрослых. На каждом номере стоит указание «18+».

Я мысленно перекрестился, что подстраховался с отметкой, которую государство еще и не требует даже. Она была маленькой, в самом углу, практически незаметной.

— ….мы не продаём его в школьных киосках, мы не рассылаем его по почте без возрастного подтверждения, мы не размещаем его рекламу в детских передачах — продолжал я отбиваться — Более того — я лично подписал с сетью распространителей соглашение, по которому журнал не ставится на нижние полки, доступные детям. Он всегда — наверху.

Сделав паузу и обведя взглядом зал, я забил последний гвозь в этот ханжеский гроб:

— Я сам — сын своих родителей. И я понимаю ваше беспокойство. Но вот что я вам скажу, миссис Паркер. Дети растут. Они становятся взрослыми. И однажды — раньше или позже — они столкнутся с темой отношений между мужчиной и женщиной. Вопрос не в том, столкнутся или нет. Вопрос в том, столкнутся ли они с чем-то красивым, качественным, уважительным к женщине — или с тем, что продаётся в грязных переулках под прилавком. «Ловелас» — это первое. Не второе.

В зале раздались аплодисменты. Негромкие, но дружные. Миссис Паркер что-то хотела ещё сказать, но Гарроуэй уже мягко переходил к следующему звонку:

— Спасибо, миссис Паркер, за ваш звонок и за вашу позицию. Мы понимаем ваши опасения, именно поэтому и пригласили мистера Миллера к нам. Следующий звонок — из Нью-Йорка. Мистер… Дэвид Розенблум. Вы в эфире!

Новый щелчок на линии. Новое шипение. Потом — совсем другой голос: молодой, энергичный, с характерным нью-йоркским акцентом, в котором слышалась и Лексингтон-авеню, и Ист-Сайд, и немного Бруклина в придачу.

— Доброе вечер, мистер Гарроуэй, мистер Миллер, мисс Монро — мэм, вы просто богиня, я вам хочу сказать. Лично от меня.

— Спасибо, Дэвид! — улыбнулась Монро.

— Так вот. Я хочу сказать следующее. Я не читал журнал. И не держал его в руках не держал. Я даже узнал о нем только из газет. Но я хочу, чтобы мистер Миллер знал, и чтобы это знала вся страна: я полностью на его стороне.

Зал оживился. Гарроуэй чуть приподнял брови — явно заинтересовавшись.

— Поясните свою позицию, мистер Розенблум.

— С удовольствием. Слушайте. Женская красота — это то, что вдохновляло величайших художников человечества от Праксителя до Модильяни. Венера Милосская — она, извините, не в кофточке стоит. У нее даже рук нет, прикрыть свою наготу. Боттичелли, Тициан, Энгр, Мане — вся западная живопись держится на этой теме. И если сейчас кто-то приходит и говорит, что показывать красивую женщину — это преступление против нравственности, то я хочу спросить: а что же, нам теперь Лувр закрыть? Музей Метрополитен?

В зале зааплодировали. Громче, чем в прошлый раз.

— Я не говорю, что мистер Миллер — это Боттичелли, — продолжил Розенблум с лёгкой иронией. — Но я твёрдо знаю одно: мисс Монро прекрасна!

Мэрилин краснеет.

— И женская красота не должна становиться предметом цензуры. Если нам не нравится — мы не покупаем. Но запрещать это другим — это шаг, после которого начинаются большие и очень плохие вещи. Я как сын человека, который приехал сюда из Европы, знаю, о чём говорю. В Германии начинали с книжек, которые жгли на площадях. Закончили — сами знаете, чем.

В студии стало тихо. Это было уже серьёзно. Гарроуэй медленно кивнул.

— Сильная позиция, мистер Розенблум. Спасибо за звонок.

— Мистер Миллер, — добавил голос в динамике, — держитесь. Нью-Йорк с вами.

— Спасибо, Дэвид, — сказал я совершенно искренне.

Я чувствовал, как эфир качается в мою сторону. Миссис Паркер задала честный вопрос, я дал честный ответ. Розенблум подкрепил. Чаша весов сдвинулась. Монро рядом со мной расслабленно поправила локон — она тоже это чувствовала. Гарроуэй взглянул на табло, было видно, что он доволен: эфир шёл отлично.

— Следующий звонок, — сказал он, — из Нэшвилла, штат Теннесси. Мистер… Доу

Ведущий замешкался. Доу в Штатах - это как Иванов в России. Есть конечно, люди с такой фамилии, но обычно так представляются анонимы.

— Мистер… Доу , вы в эфире «Today Show»!

— Спасибо и добрый вечер.

Мужской голос был с тем самым южным тягучим акцентом, от которого веет баптистскими проповедями.

— Передо мной лежит Библия. Откровения Иоанна Богослова.

— Серьезная книга — согласился Гарроуэй

— И тут сказано - и стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира…

— Можно ближе к делу, мистер Доу? — прервал эту проповедь ведущий

— Можно. Вы мистер Гарроуэй совершили страшную ошибку. Или хуже, преступление! Вы позвали в эфир настоящего Антихриста, призванного хулить имя Бога! И я вам твердо обещаю, что мы, ревнители истинной веры, так просто это не оставим.

— Что вы имеете в виду?!

Гарроуэй явно напрягся и я видел, что он раздумывает — завершить экстренно звонок или нет.

— Я имею в виду то, мистеру Миллеру вынесен приговор и скоро он будет корчиться в аду вместе со своим отцом единокровным — Сатаной.