Ловелас 3

Я сделал паузу. Монро смотрела на меня, уже предвкушая.

— Пегги кладёт морковку, задумывается. Серьёзно так. И совершенно искренне спрашивает: «А по какому каналу идёт это шоу?»

Монро согнулась в кресле. Её плечи затряслись от беззвучного смеха.

— По какому… каналу… Боже мой…

— А я ей потом говорю, — добавил я с невозмутимым лицом: — «Ты знаешь, Пегги, это шоу идёт уже лет семьдесят, но рейтинги падают».

Актриса снова взорвалась смехом. Боже, ее бы сейчас отфотографировать смеющуюся и пустить в наше портфолио… Ладно, не буду гнать, это плод зреет и рано или поздно упадет в мои руки.

Мы ещё пригубили по маленькой из крышечки от фляжки — уже совсем мирно болтая. Монро поправила помаду, я глянул узел галстука в зеркале. Тепло арманьяка растеклось приятной волной, напряжение от инцидента у входа окончательно рассеялось. Всё-таки хорошая вещь — коньяк. Дипломатическая смазка между народами и полами.

В дверь постучали.

— Мистер Миллер, мисс Монро, — голос ассистентки звучал бодро, — мы готовы. Пройдёмте в студию, пожалуйста.

***

Студия оказалась просторной и неожиданно тесной одновременно — метров двадцать пространства, заставленного с трёх сторон огромными камерами на колёсах, софитами, микрофонными штативами. В центре — небольшая сцена с низким полукруглым диваном, двумя креслами и журнальным столиком между ними. На столике — графин с водой, стаканы, пепельница. Да, да, можно курить в эфире, это не запрещается. Сверху нас заливало плотным, тёплым светом от десятков ламп — я сразу понял, почему гримёрша так старалась заматировать моё лицо.

Публика сидела на приподнятых рядах слева — человек семьдесят, все уже аплодировали, пока нас вели к сцене. Какой-то разогрев, очевидно, провели без нас.

Гарроуэй уже сидел в своём кресле — собранный, внимательный, с картонной папочкой на коленях. Увидев нас, он встал, улыбаясь, указал на диван:

— Мисс Монро — сюда, мистер Миллер — рядом. Чтобы операторам удобнее было брать вас вдвоём. Отлично. Расслабьтесь, улыбайтесь, ведите себя естественно. Пять минут до эфира.

Монро опустилась на диван с той изящной замедленностью, с которой она делала вообще всё, когда знала, что на неё смотрят. Я сел рядом — не слишком близко, но и не далеко. Мы перекинулись несколькими шутками, Гарроуэй попросил не пить во время эфира — графин со стаканами стоял на столике в качестве реквизита.

Из-за кулис помощник режиссёра начал обратный отсчёт.

— Три… два…

И мы пошли в эфир.

— Доброе вечер, Америка! — сказал Гарроуэй в камеру голосом, слегка более звонким, чем тот, которым он разговаривал с нами в кабинете. — Это «The Today Show», и у меня сегодня особенные гости. Человек, чьё имя за последние несколько недель узнала вся страна, — Кристофер Миллер, основатель и главный редактор нового, скандального журнала «Ловелас». И рядом — женщина, о которой можно ничего не говорить, и её всё равно все узнают: несравненная мисс Мэрилин Монро.

Зал зааплодировал — громко, долго.

— Кристофер, — начал Гарроуэй, — расскажите нам, с чего всё началось? Откуда взялась идея «Ловеласа»?

Я немного откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу.

— Знаете, Дейв, идея была простая до банальности. Я шёл как-то вечером по Сансет-бульвару и понял: в этой стране есть журналы для рыбаков, охотников, автолюбителей, домохозяек, садоводов, даже для коллекционеров марок. Но нет ни одного журнала для мужчины. Обычного американского мужчины, который вечером приходит с работы, наливает себе виски и хочет почитать что-то умное. Что-то красивое. И желательно — с картинками.

Зал рассмеялся. Гарроуэй — тоже.

— С картинками мы, прямо скажем, не промахнулись. Мисс Монро, как вы оказались на обложке «Ловеласа»? Это был ваш осознанный выбор? Да еще в таком виде.

Ведущий издалека показал обложку журнала, перелистнул к основному развороту. Не думаю, что на общем плане там было что-то видно.

Монро чуть наклонилась вперёд — отрепетированное движение, которое выигрышно работало на камеру.

— Дейв, это было давно. Я тогда только начинала. Я была молода, и мне нужны были деньги на аренду комнаты. Очень нужны. Фотограф Том Келли заплатил мне пятьдесят долларов за съёмку. Я тогда подумала: хорошо, что снимки никто, кроме покупателей календаря, никогда не увидит. Ну… как видим, я ошибалась.

— И как вы отреагировали, когда увидели себя на обложке Ловеласа?

Она рассмеялась — легко, светло:

— Сначала я очень рассердилась. Я даже пришла в офис к Кристоферу и, кажется, обещала его убить.

Зал ахнул.

— А потом? — с интересом спросил Гарроуэй.

— А потом я посмотрела на обложку ещё раз и подумала: а я тут, пожалуй, хороша. — Она игриво улыбнулась. — И перестала сердиться.

— Мэрилин, ты скромничаешь, — вставил я. — Ты там не просто хороша. Ты там — эталон американской красоты! Тебя оценят и превознесут не только в Штатах, но и во всем мире.

— Кит, если ты продолжишь так говорить, я соглашусь ещё на одну съёмку.

— Это мы запомним, — встрял Гарроуэй. — У нас вся страна сейчас запомнила.

— Ну, — я повернулся к Монро с самой невинной улыбкой, — у нас как раз в планах на третий номер была съёмка в стиле ню. Классическая, в духе старых мастеров — Тициан, Рубенс…

— Кристофер, — она прищурилась, — ты мне предложение в прямом эфире делаешь?

— Предложение съёмочное.

— А я-то подумала…

Зал снова взорвался смехом. Гарроуэй давал нам отрабатывать — он видел, что химия пошла, диалог шёл, камеры жужжали. Я чувствовал, как по телу разливается та самая рабочая уверенность: я понимал, что делаю, я видел, куда ведёт разговор, и вёл его туда, куда мне нужно. Коньяк в крови тоже, разумеется, не мешал.

— Кристофер, — продолжил Гарроуэй, — расскажите немного про журнал как концепцию. Что вас отличает от, скажем, «Эсквайра»? «Эсквайр» ведь тоже для мужчин.

— «Эсквайр» — для мужчин, которые хотят казаться джентльменами, — ответил я. — «Ловелас» — для мужчин, которые хотят быть ловеласами. Ухаживать за женщинами, любить и быть любимыми. Это разные вещи. Мы не стесняемся того, что нравится мужчинам. Нам нравятся красивые женщины, хорошие машины, правильный виски, джаз, умный разговор и качественный юмор. И мы пишем об этом без ложной стыдливости.

— А критика? Вас же атакуют со всех сторон. Пенхаллоу, Маккарти, какие-то сенаторы из Оклахомы…

— Атакуют, — согласился я. — Это прекрасно. Знаете, что я делаю каждое утро, когда читаю очередную статью о том, какой я порочный развратитель американской молодёжи?

— Что?

— Звоню в типографию и прошу допечатать тираж.

Зал рукоплескал. Гарроуэй улыбался. Монро с неподдельным интересом изучала меня, склонив голову набок.

— Кристофер, — ведущий, наконец перешел к следующей части программы — у нас сейчас самое интересное. Звонки зрителей. Мы принимаем их со всей страны в прямом эфире. Первый звонок — внимание на табло — идёт из…

Он глянул на стену.

— …Оклахома-Сити, штат Оклахома. Миссис Агнесса Паркер. Доброе утро, миссис Паркер, вы в эфире «Today Show»!

В студии негромко щёлкнуло, потом послышалось характерное шипение междугородней линии. Наконец в динамиках прорезался женский голос — немолодой, аккуратный, с тем самым среднезападным произношением, в котором каждое слово выговаривалось с педагогической точностью школьной учительницы. Голос принадлежал человеку, который перед звонком расправил платок на столе и положил рядом листок с заранее выписанными вопросами.

— Доброе утро, мистер Гарроуэй. Спасибо, что приняли мой звонок.

— Мы всегда рады нашим зрителям. Задавайте вопрос.