Страница 16 из 49
— А как потише?
— Рот жене скотчем залепи, что ли...
Ночь, муж скотчем заклеивает рот жене, и они занимаются сексом.
После первого оргазма муж кричит:
— Руперт, так хорошо?
— Да!
После второго оргазма:
— И так хорошо?
— Да!
И так несколько раз.
Наконец старик нервно орёт:
— Фил, убери ты этот скотч со рта жены!
— Почему?
— Потому что весь дом думает, что это ты меня трахаешь!
Полли засмеялась, гримерша тоже.
— Не вздумай рассказывать свои пошлые анекдоты! — Адлер отсмеявшись, ударила меня по руке — Выкинут из эфира и все.
***
Когда нас вывели в студию, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Огромный зал, опутанный кабелями, и три кресла на подиуме впереди, два позади, на заднем плане. Для заек. И все это под прицелом четырех камер-гробов.
В двух креслах уже сидели мои будущие палачи.
Первый — мужчина лет пятидесяти в строгом черном костюме. Лицо его было вытянутым, как у лошади, а губы поджаты так плотно, что казались швом. Его представили Артуром Пенхаллоу, председателем «Христианского комитета за общественную нравственность» Калифорнии. Он листал «Ловелас» с таким выражением лица, будто держал в руках кусок разлагающейся падали.
Рядом с ним сидела женщина с безупречной укладкой и взглядом хищной птицы. Острый нос, мелкие глазки… Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэра Лос-Анджелеса. Она не просто кипела от возмущения — от неё исходили ощутимые волны ярости. Особенно они усилились, когда она увидела “заек”. Чуть не поперхнулась от гнева. А вот Артур явно впал в прострацию. Одно дело видеть эротику на страницах журнала. Другое дело, когда эта “эротика” в двух шагах от тебя, закидывает нога на ногу в чулках в сеточку. Я и сам бы поплыл, если бы не скинул давление с Китти.
Ведущий программы, лощеный тип с ослепительной улыбкой по имени Род Памбли, так и вился вокруг гостей, явно подзуживая:
— Вы только посмотрите на страницу двадцать, Элеонора. Это же прямой вызов городским властям! Артур, а что вы скажете о призыве к "новому гедонизму"?
— Это содом и гоморра на глянцевой бумаге, — вышел из ступора Пенхаллоу, не глядя на меня. — Мы добьемся запрета этого издания в течение суток.
— Идут новости, что в Сан-Педро уже арестовали первые партии “Ловеласа”
— Вот! Итальянцы всегда были сильны в христианской вере! Они не позволят порочить честь наших женщин.
Пенхаллоу, наконец, собрал мысли в кучу, с гневом посмотрел на меня. Старательно не глядя на “заек”.
Я прошел на подиум и сел в свободное кресло. Полли осталась за кадром, скрестив руки на груди.
— Добрый день, дамы и господа, — небрежно бросил я. — Вижу, вы уже оценили качество нашей полиграфии.
Артур вскинул голову. Его глаза сверкнули фанатичным огнем.
— Вам не удастся превратить наш город в свой грязный вертеп, мистер Миллер! Очень скоро вы отправитесь полировать нары! Я вам это обещаю.
— Спокойнее, Артур, — улыбнулся я. — Гнев — это тоже грех, разве нет?
— Мистер Миллер — в разговор сразу вмешалась Элеонора Стоун — Если бы на развороте была ваша мать, как бы вы к этому отнеслись?
Интересно, в Прескотте семья Миллеров сможет увидеть этот эфир? Или KTLA в Аризоне не работает?
— Если это ее добровольный выбор, она получила удовольствие от фотосессии или это оживило их брак с мужем, то почему бы нет?
На это Элеонора лишь презрительно фыркнула. Фригидная стерва.
Ведущий выскочил на середину площадки, поправляя микрофон.
— Господа, занимайте места! Мы в эфире через тридцать секунд!
Он повернулся к массовке в зале, напомнил, что хлопать надо когда ассистент поднимет табличку “аплодисменты”. К моему удивлению, была еще одна табличка - “стоп”. Это чтобы массовка перестала хлопать.
Огромные лампы над головой вспыхнули с ослепительной яркостью, выжигая всё, кроме пространства студии. Красный глаз камеры над нами начал мигать.
— Десять секунд! — крикнул режиссер. — Тишина в студии!
Я поправил манжеты и посмотрел прямо в объектив первой камеры. Внутри меня всё пело. Это явно была та самая жизнь на грани, ради которой я проделал путь через время и пространство.
— Пять... четыре... три... — ассистент замахал рукой.
Два... один...
Эфир начался.