Ловелас 3

9

Красный глаз камеры мигнул, и студия KTLA наполнилась бодрым голосом Боба.

— Добрый вечер, Город Ангелов! С вами «Час Пик», и сегодня у нас в студии пахнет серой и скандалом, который уже завтра будет обсуждаться всем городом — от Пасадены до Санта-Моники.

Боб взял со стола экземпляр «Ловеласа». Он держал его бережно, но при этом его ладонь предусмотрительно закрывала «самые опасные» места на обложке. Он продемонстрировал номер камерам — сначала издалека, потом мельком раскрыл центральный разворот, тут же прикрыв наготу Мэрилин пальцами.

— Перед вами — «Ловелас». Журнал, который еще не успел поступить в широкую продажу, но уже вызвал ярость киностудий, протесты общин и арест целой партии в Итальянском квартале. У нас в гостях человек, который заварил всю эту кашу — владелец и главный редактор Кит Миллер. Поприветствуем его!

Мне вяло похлопали.

Боб представил моих оппонентов. Им аплодировали чуть дольше. Я чувствовал, как в студии сгущается электричество. Пенхаллоу сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели. Элеонора Стоун сверлила меня взглядом, в котором читалось желание выписать мне ордер на депортацию в преисподнюю прямо сейчас. Если они начнут дружно нападать — мало не покажется. Надо перехватывать повесточку…

— Кто хочет начать? — спросил Боб, оглядывая нас.

Я понял: сейчас или никогда. Если я дам им высказаться первыми, я погрязну в оправданиях. А оправдываться — значит проигрывать.

Я медленно поднял свою трость.

— Я хочу.

Пенхаллоу и Стоун переглянулись с явным недоумением. Боб на секунду замялся, явно не ожидавший такой прыти от «подсудимого».

— В суде сначала выступает обвинитель, — пробурчал Пенхаллоу, его голос дрожал от сдерживаемой желчи. — И только потом слово дают адвокату. Порядок должен соблюдаться, мистер Миллер.

Я хищно улыбнулся и подался вперед.

— Ах, вот оно что! Значит, мы здесь в суде? И в качестве кого же вы сюда позваны, Артур? Прокурора? А кто выбрал вас на эту должность? Общество? Избиратели Лос-Анджелеса? Нет! Вы сами назначили себя на эту роль. Кто доверил вам, — я обвел тростью его и Элеонору, — право блюсти американскую мораль? Бог? Вы получили мандат лично от Всевышнего сегодня за завтраком?

— Как вы смеете так разговаривать со мной в таком тоне?! — Пенхаллоу вскочил, его лицо приобрело оттенок переспелого томата. — Я представляю тысячи добропорядочных, христианских семей!

Боб замахал руками, пытаясь усадить его на место. Я же оставался абсолютно спокоен, намеренно понизив голос до доверительного тона, обращаясь прямо к объективу центральной камеры.

— Посмотрите на этого господина, — сказал я, опять указывая тростью на Артура. Похоже это его здорово бесило — Такие как он возглавляют комитеты по нравственности, которые сами же и создали. Они не отчитываются перед обществом. Их невозможно уволить, потому что они сами себе начальники. Но есть один нюанс, о котором они предпочитают молчать. Пожертвования, на которые живут их комитеты, да и они сами, растут в геометрической прогрессии каждый раз, когда они выходят на «тропу войны» с издателями, художниками или музыкантами. Разве это достойные мотивы для тех, кто называет себя нравственным человеком, христианином? Вам, Артур, должно быть стыдно перед людьми, у которых вы выманиваете деньги на свою бесконечную охоту на ведьм.

Этот удар был точно в глаз. Пенхаллоу весь покраснел и перешел на ультразвуковой визг. Следующие полчаса превратились в его персональный ад. Он пытался спорить, но каждый раз опускался до банальной ругани. И аудитории это крайне не нравилось. Я видел это по лицам женщин в первом рядом. Они были явно на моей стороне.

Я лишь печально качал головой, глядя на его вспышки гнева, как психиатр на пациента в период обострения.

— Всё это очень важно, Артур, — вставлял я в паузах его тирад, — но вы так и не ответили на мой вопрос о своих полномочиях. Как далеко они простираются? Вы можете сжигать еретиков на костре? А испанские сапоги? Они еще в ходу во время пыток? Может появились какие-то современные способы?

Или:

— Ну бросьте, Артур, мы же говорим о свободе слова, о первой поправке. Вы против Билля о правах? А как насчет американской Конституции? Выкинем ее на помойку? Вместе с Отцами основателями?

Добил же его темой Чарли Чаплина.

— А как насчет великого актера и режиссера, которого затравили за его взгляды такие вот поборники морали, как вы? О нем вы поговорить не хотите?

Артур хотел. И наговорил таких гадостей и ужасов про комика, что хоть просто вешайся. Поняв, что он попал впросак, Пенхаллоу чуть не начал драку.

Во время одной из рекламных пауз на сцене начался настоящий цирк. Бобу пришлось буквально висеть на Артуре — тот махал кулаками, брызгая слюной. Я же стоял рядом, лениво покручивая трость и продолжая раззадоривать тычками палки в его сторону и комментариями про то, что гнев — это один из семи смертных грехов, эротика есть в Библии - например, в книге Песнь Песней Соломона. Ведь там с большим вкусом обсуждаются женский бюст!

Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэрии, пыталась спасти положение. Она была умнее и опаснее Артура, но каждый раз, я моментально снижал градус, переходил на умиротворяющий тон:

— Послушайте, Элеонора, вам бы стоило поддержать меня, а не нападать. Ведь мы с вами, считай, коллеги.

Эта фраза поджаривала её, словно удар током на электрическом стуле. Она подпрыгивала на своем стуле, начинала спорить. И я тут же переводил разговор на язык цифр.

— Давайте поговорим о прозе жизни. Бюджет Лос-Анджелеса дефицитный, верно? Вам катастрофически не хватает денег на элементарные нужды горожан. Я недавно проезжал через район Уоттс — это же тихий ужас. Разбитые дороги, ветхие общественные здания, школы, требующие ремонта... Так вот, издательство «Ловелас» обещает — и я заявляю об этом публично, на всю страну! — заплатить в городскую казну в следующем году налогов на сумму не менее пятидесяти тысяч долларов. Неужели вы откажетесь от них?

В студии повисла тишина. Это были огромные деньги. Я видел, как вытянулось лицо Элеоноры. Аудитория в студии начала переглядываться, а потом кто-то один начал хлопать, и его подхватили остальные. Аплодисменты нарастали.

— Деньги пахнут типографской краской, Элеонора, — добавил я, — Также как и журнал Ловелас.

Эфир заканчивался под нестройный гул одобрения публики. Боб, чувствуя, что шоу удалось на славу, попросил наших «заек» — Сьюзен и Шерил — войти в кадр. Они выпорхнули в своих костюмах, сияя улыбками.

Студийный фотограф щелкал затвором, запечатлевая картину: я в центре, опираюсь на трость, по бокам — две ослепительные «подружки Ловеласа», а на заднем плане — багровый Пенхаллоу и растерянная Стоун, спешно покидающие студию.

Как только свет софитов погас, к подиуму хлынули зрители. Люди хотели сфотографироваться, пожать руку, просто посмотреть вблизи на человека, который так лихо «умыл» мэрию и фанатиков. Журналы со стола тут же расхватали, пустили по рукам. И похоже их сегодня зачитают до дыр.

Мы выбрались из студии только через час. Полли ждала меня у выхода, её лицо светилось редким для неё одобрением. Она подошла и звонко хлопнула несколько раз в ладоши, салютуя моему триумфу.

— Кит, это было виртуозно, — сказала она, когда мы сели в машину. — Ты не просто защитился, ты их размазал их же собственными методами. Слышал, как аплодировали в конце?

— Слышал, Полли. Но это только начало.

— Именно, — она кивнула, закуривая сигарету. — После такого эфира нас завалят звонками. Теперь тебя потянут на общенациональные каналы. CBS, NBC... Готовься. Ты стал самым известным грешником Америки за один вечер. А это продается лучше всего.