Страница 51 из 80
Он чувствует мою слабость и обвивает меня рукой вокруг талии, прижимая к себе так плотно, что я чувствую каждую мышцу его торса сквозь тонкую ткань рубашки. Другая его рука продолжает поддерживать мою голову, пальцы все так же переплетены с моими волосами.
— Эмин… — вырывается у меня прерывистый шепот.
Он не отвечает словами. Он отвечает губами, которые находят чувствительную впадинку у основания горла. Задерживается там, и я чувствую, как под его губами бешено пульсирует моя кровь. Бестужев проводит кончиком языка по этой трепещущей точке, и во мне все сжимается от вспышки чистого, ничем не разбавленного удовольствия. Я издаю звук, которого не узнаю — нечто среднее между стоном и вздохом.
Эмин движется дальше, к ключице, оставляя по пути легкие, почти воздушные укусы, от которых по всему телу бегут разряды электричества. Каждое его прикосновение — это слово на языке, что понимаем только мы двое. Каждый вздох — это предложение. Каждый стон — это глава нашей общей истории, пишущаяся заново.
Во мне просыпается своя, долго дремавшая смелость. Мои пальцы, дрожа, находят пуговицы его рубашки. Я медленно, одну за другой, развязываю эту преграду, открывая горячую кожу, напряженные мышцы, знакомый рельеф его тела. Рубашка сдает свои позиции и падает, и теперь мы оба обнажены перед этим моментом, перед друг другом.
Он позволяет мне это, смотрит на мои руки, на мое лицо. В его глазах — бездонная нежность, смешанная с всепоглощающим огнем. Его ладони ложатся на мои бедра, и это простое прикосновение заставляет мое сердце остановиться, а потом забиться с новой, бешеной силой.
Эмин опускается на колени передо мной. Его руки скользят по моим бокам, заставляя кожу под ладонями гореть. Он прижимается лицом к моему животу, и это так интимно, так беззащитно, что у меня перехватывает дыхание. Бестужев просто держит меня так, обняв. Его молчание громче любых слов. В нем — извинение за всю прошлую боль и клятва.
— Прости меня, Амелия. Прости…
— Эмин, — выдыхаю я, касаясь его волос. — Не хочу думать о прошлом. Пожалуйста… Я хочу только тебя. Сейчас.
Я дышу слишком тяжело. Потому что безумно хочу… его. Всего его.
Он поднимается. Его губы снова находят мои. На этот раз поцелуй другой — более глубокий, более отчаянный, полный того голода, что копился все это время. В нем нет места прошлому. Только настоящее. Только эта комната.
Эмин поднимает меня на руки. Несколько шагов до кровати кажутся полетом. Он опускает меня на прохладную шелковую простыню, которая становится нашим единственным миром. Он смотрит на меня так, что в его глазах я вижу отражение всего, что чувствую сама: желание, доверие, надежду и ту самую, старую, никогда не умирающую любовь, которая оказалась сильнее всех обид.
И когда Бестужев склоняется ко мне, когда его тело находит свое место между моих ног, когда между нами не остается ни единой преграды, я понимаю — это не просто физическая близость. Это возвращение всего, что мы потеряли годы назад..
Он вжимается в меня, заполняя до предела. Потом останавливается, заглядывает в глаза. Я улыбаюсь, чем даю понять, что все хорошо. Эмин ускоряет темп. Его движения — это не просто движения. Это язык, на котором мы говорим после долгого молчания. Это ритм, который отзывается в самой глубине моего существа, заставляя забыть обо всем, кроме этого момента. Кроме него. Я впиваюсь пальцами в его спину, ощущая под ладонями игру его мышц, отвечая ему тем же безмолвным языком прикосновений, вздохов, поцелуев.
Мир расплывается, теряет четкие границы. Существует только это нарастающее напряжение. Эта сладкая, невыносимая пружина, что сжимается где-то в самом моем нутре. Я тону в его глазах. В его шепоте, в его имени, которое сама же и произношу, как заклинание.
Эта пружина наконец разжимается. Это не взрыв, а тихое, всеобъемлющее освобождение. Волна, которая накрывает с головой, смывая последние следы боли, страха и одиночества. Я не кричу, а просто выдыхаю, растворяясь в этом ощущении полного, абсолютного единения.
Эмин тоже замирает. Его тело на мгновение каменеет, а потом обмякает на мне. Тяжелое, родное и влажное от пота. Его дыхание горячим потоком бьет мне в шею. А сердце бьется в унисон с моим — бешено и ликующе.
Мы лежим так, сплетенные, не в силах и не желая шевелиться. В тишине комнаты слышен только наш сбитый ритм дыхания, постепенно приходящий в норму.
Это прощение, данное самой себе. Это начало нашего «навсегда». Выстраданное и заслуженное. Я закрываю глаза, прижимаясь к нему, и впервые за долгое время чувствую не облегчение, а тихую, безоговорочную радость. Мы вместе. Теперь до последнего вздоха.
— Ами, — доносится до сознания. Эмин, кажется, укрывает нас одеялом.
— М?
— Я люблю тебя.
Глава 49
Просыпаюсь от привычного внутреннего будильника — всегда раньше него. Решил отдохнуть до вечера, чтобы была энергия на встрече. А оттуда хочу выйти с Ами на прогулку.
Поворачиваюсь на бок, опираясь на локоть и смотрю. Просто смотрю на нее. Амелия спит, повернувшись ко мне. Ее лицо наконец-то расслаблено, без той вечной тревоги, что жила в уголках губ все последнее время. Никакого следа бури, что творилось буквально пару часов назад. Только тихое, глубинное доверие, которое она мне снова подарила.
Мне нравится, когда она превращается в дикую кошку. И превращается она в нее только рядом со мной.
Что-то сжимается в груди — не больно, а так… кажется, сердце становится слишком большим для ребер. Медленно протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь пряди ее волос. Шелковистые, прохладные нити скользят между ними. Повторяю движение несколько раз. Ласкаю ее волосы с непривычным для себя благоговением. Ощущение, словно прикасаюсь к чему-то хрупкому и бесценному, что можно разрушить одним неверным движением.
Потом мои пальцы опускаются ниже, едва касаясь кожи. Провожу по линии ее брови, смахиваю невидимую пылинку с щеки, обрисовываю контур ее губ. Она вздыхает глубже во сне.
— Ами, — выдыхаю так тихо, что это скорее вибрация, чем звук.
Наклоняюсь и губами касаюсь ее виска, потом сомкнутых век. Лица, шеи.
Это же такой кайф…
Охренеть как хорошо с ней.
Только с ней.
— Просыпайся, мой цветок, — не узнаю свой голос.
Она бормочет что-то неразборчивое, и поворачивается так, что прижимается щекой к моей ладони. Как котенок к теплу. Эта бессознательная реакция заставляет мои губы растянуться в улыбке. Снова целую ее, теперь в уголок рта, и чувствую, как они сами растягиваются в сонной улыбке под моим прикосновением.
Каким же идиотом я был, — мысль врезается в сознание с мучительной, ослепляющей ясностью. «Все эти долбаные годы… все эти годы я мог видеть это каждое утро. Слышать ее смех, чувствовать это тепло. Вместо этого я предпочел строить из себя черствого циника, прятаться за броней безразличия. Зачем? Из-за какого-то долбаного, вбитого в голову страха показать слабину? Боязни, что кто-то увидит, как сильно она для меня значит, и использует это против меня?»
Это моя черта — упрямое нежелание открываться, говорить о самом главном — стоила нам обоим слишком дорого. Я презираю того Эмина, который позволил своей тупой гордости и никому не нужным принципам разрушить наше счастье.
Амелия медленно открывает глаза. Секунду в них плавает легкая дезориентация, но, встретившись с моим взглядом, они наполняются таким бездонным теплом и спокойствием, что я чувствую, как вся моя броня, вся моя якобы несокрушимость, тает без остатка. Ее улыбка, ленивая, по-настоящему счастливая, для меня сейчас — и награда, и прощение, и немой укор одновременно.