Страница 45 из 80
— Конечно, — говорю я и целую её в макушку. — Потому что ты у меня настоящий талант.
Мы благодарим Эмилию за занятия. Та, как всегда, искренне улыбается нам.
— Её ждут успехи, Ами, — говорит она. — У неё природное чувство ритма. Только не мешай, ладно? Пусть танцует, пока хочет.
— Я и не собираюсь. Буду только за. Пусть пойдет в тетю.
Мы выходим, садимся в машину. Эмин сразу включает радио — что-то негромкое и спокойное. Дорога до детского сада занимает минут десять. Ариша болтает без умолку: про танцы, про новую подругу, про то, как хочет стать как тетя Эмилия.
Господи, спасибо тебе за новую жизнь, к которой я осторожно привыкаю. Как к солнцу после долгой темноты.
Доезжаем до агентство. Эмин паркуется машину, бросает на меня взгляд.
— О чем думаешь?
— Не знаю. Все так стремительно меняется. Что порой страшно становится.
Он молчит. Несколько секунд слышно только, как работает кондиционер и где-то вдалеке сигналят машины. Потом его рука осторожно касается моей щеки. Тепло от его пальцев мгновенно разливается по коже.
Я поворачиваю голову. Эмин наклоняется, впивается в мои губы поцелуем. В нем нет прежней настойчивости, нет властного притяжения. Только нежность, уважение, то самое терпеливое ожидание, которого я даже не просила.
Через секунду мои губы сами откликаются.
Мир за окном словно стирается. Есть только наше дыхание, его ладонь у меня на затылке и ощущение того, что внутри что-то все больше и больше оттаивает.
— Спасибо, — шепчу.
— За что?
— За то, что не торопишь.
Он чуть улыбается:
— Я подожду столько, сколько нужно.
Мы выходим из машины почти одновременно и идём к входу агентства.
Застываю, услышав за спиной девичий, безумно знакомый голос:
— Амелия!
Медленно поворачиваюсь, вижу перед собой… Сестру.
Глава 44
Сколько лет прошло? Сколько молчаний между нами, сколько раз я мысленно прокручивала этот момент — встречу, разговор, возможное примирение. И всякий раз отмахивалась, считая, что не хочу видеть. Ни сестру, пусть и сводную. Ни ее мать.
И сейчас просто стою и не знаю, что чувствую.
Она повзрослела.
Стала красивой — не той подростковой, угловатой красотой, а женственной, мягкой. Волосы длиннее, движения увереннее, взгляд… какой-то осторожный, даже виноватый.
Если бы я не помнила, что было в прошлом, подумала бы, что она пришла увидеть меня. Но тогда она ни слова не говорила, когда ее мать наезжала, оскорбляла, портила мне жизнь.
Смотрю на неё и не понимаю: радуюсь я или злюсь.
Это странное ощущение: будто внутри одновременно тает лёд и поднимается волна злости.
Возможно, эта внутренняя борьба — следствие старой привычки защищаться. Радоваться здесь было бы наивно, а злиться — утомительно. Я будто онемела.
Наверное, они с матерью увидели рекламу. Узнали, что я работаю в агентстве. Нашли адрес, подумали, что теперь можно появиться.
Конечно, мачеха не пришла сама — отправила сестру. Она всегда делала так: чужими руками решала свои недосказанности, чужими словами искала оправдания.
Но чего они хотят теперь? Что я должна услышать? Чего им не хватает? И… если уж всей семейкой знают, где я работаю, почему папа не пришел?
Вопрос о нём обжигает меня изнутри. Он был самым больным, самым неразрешимым.
Я же ему никогда не была нужна. Это ведь из-за меня умерла его жена, моя же мама. При родах…
— Амелия, — говорит сестра тихо, искоса глядя на Эмина. — Можно… поговорить?
Я вскидываю брови.
— Поговорить? — мой голос звучит удивительно спокойно, даже холодно. — Разве нам есть о чём говорить?
Она сглатывает, нервно сжимает руки, потом складывает их в умоляющем жесте.
— Пожалуйста. Десять минут. Только десять. Я… очень прошу.
В её глазах растерянность, даже боль.
На секунду мне становится ее жаль. Но жаль не потому, что она страдает, — а потому, что я больше не способна чувствовать к ней то, что раньше. Ничего теплого не осталось.
Всё сгорело тогда, когда я поняла, что для них я — не человек. А прислуга. Которая будет пахать где попало и все деньги до копейки принести им.
Я поворачиваюсь к Эмину.
Он стоит чуть поодаль, молча наблюдая за нами. Ни вмешательства, ни раздражения — только спокойствие и внимание.
— Если хочешь — иди, — говорит. — Работа немного подождёт.
Я киваю, делаю вдох.
— Мы… — поворачиваюсь к сестре, — зайдем в кафе напротив. Минут на десять. — Снова смотрю на Эмина. — Я приду, ладно?
Он чуть улыбается, коротко кивает.
— Ладно.
Идёт прочь, не оглядываясь.
А я остаюсь стоять — между прошлым и настоящим, между болью и странным, осторожным любопытством.
Казалось, один шаг в её сторону — это предательство самой себя, предательство той девочки, которую когда-то унижали. А шаг назад — вечное заточение в обиде.
Сестра ждёт, пока я сделаю шаг.
Некоторые разговоры нельзя откладывать бесконечно.
Даже если не веришь, что они что-то изменят.
Мы заходим в небольшое кафе. Тихое место, с большими окнами и мягким утренним светом. Людей немного: пара за соседним столиком, девушка у окна с ноутбуком. Всё нормально, если бы не странная тяжесть между нами.
Я выбираю стол у стены. Сестра молча идет за мной, чуть ссутулившись.
— Что будешь? — спрашиваю, открывая меню.
— Не знаю… как ты.
— Хорошо, — призываю официантку. — Два капучино, пожалуйста. Без сахара.
Она кивает и уходит. Мы остаёмся вдвоём.
Я ставлю локти на стол, переплетаю пальцы.
Молчу. Жду.
Молчание — мой щит. Пусть первая заговорит она, пусть объяснит этот внезапный визит после стольких лет равнодушия.
Сестра нервно поправляет прядь волос, потом опускает взгляд на свои руки. Тонкие, ухоженные пальцы — я почему-то замечаю даже это. Она выросла. Стала женщиной.
И всё же в ней я вижу ту самую девочку, что когда-то стояла за спиной матери, наблюдая, как та ломает мне жизнь, — и молчала.
Эта тишина между нами — давняя, застарелая. Не просто неловкость. Это целая пропасть.
Официантка приносит кофе. Я беру чашку, делаю глоток.
Сестра не притрагивается к своей.
Время тянется.
Внутри копится раздражение — не злость, нет, а скорее усталость от того, что снова нужно быть сильной. Снова слушать. Снова вспоминать то, что так долго вытесняла.
Наконец поднимаю глаза и проговариваю:
— Ну? Я здесь. Ты хотела поговорить. Говори.
Она вздрагивает. Несколько секунд смотрит на меня — глаза влажные, губы дрожат.
— Я ушла из дома.
— В смысле? Когда? И… Почему?
Опять драма? Опять попытка вызвать жалость? Но её поза, дрожь в голосе — всё говорит о настоящем отчаянии.
— Две недели назад. Я устала, Ами. Настолько, что это стало невыносимо — жить под одной крышей и постоянно слушать запреты. Туда нельзя, сюда обязательно с мамой. С той подругой общаться категорически запрещено. Ну сколько можно…
— Понятно, — шепчу. — Но как-то странно…
— Я поступила в университет, Амелия. Учусь, работаю. Очень стараюсь совмещать. Как-то удается копить и обеспечивать себе нормальную жизнь. Если не постоянно недовольная мама, которой все мало. За последний год я так отчетливо начала понимать, что ты чувствовала. Клянусь. Я тогда ребёнком была, не соображала. Думала, что мама права. Она же так убедительно все говорила, отца всегда против тебя настраивала. А как сама стала старше, так до меня наконец дошло, что проблема в ней самой. В ее желании жить как королева, но при этом не делать совершенно ничего.