Страница 39 из 80
Глава 39
Еду к своим девочкам. Внутри всё горит. Не холодным расчетом — именно огнем: горячим, горьким, тупым, тяжелым, который не дает дышать. После Стеллы во мне ничего не осталось прежнего. Кажется, она своим ядом протравила даже те уголки души, что годами оставались нетронутыми. Там, где была злость, теперь какой-то дикий стыд и пустота. Ощущение, что мне вырвали ребро и не объяснили зачем.
Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу Аришу на своем столе: она там, так близко. Волком выть хочется оттого, что я не могу вернуть годы. Сердце рвется на части от понимания, сколько я потерял. И ведь понимаю — время не вернешь, не перепишешь. Этот груз навсегда со мной. И вместе с этой болью растет что-то другое — благоговейный страх перед собственной слабостью: что если я снова позволю им увести у меня самое дорогое? Как я могу так лохануться, когда был уверен, что все под контролем. Что ни одна птица не пролетит мимо без моего ведома? Это же лажа… Эта лажа — целиком на мне, в моей самоуверенности и слепоте.
Я прокручиваю в голове лицо Амелии. Её взгляд, когда она слушала меня в тот день, когда я объяснялся. Ее глаза, которыми она смотрела, когда я разговаривал с дочерью. Глаза, наполненными слезами счастья, что Ариша приняла меня.
Что я такого сделал, чтобы заслужить в своей жизни такую девушку? Ведь мир не разбрасывается такими подарками просто так, а я, получив его, отбросил словно ненужную вещь. Я же ее буквально сломал. Отпустил. Так еще считал предательницей.
Чер-р-рт.
Идиот я. Дебил. Это не просто ругань, а констатация факта. Горькая и беспощадная.
Злость сейчас первичная и животная. Но она не рвет меня на куски, она делает меня острым. Эта злость — словно закалка для клинка, который я обронил и теперь заново выковываю. Хочется разнести всё вокруг, разбить стекла, закричать так, чтобы улица содрогнулась. Но я не кричу. Я сжимаю кулаки так, что пальцы белеют. Это моё молчаливое обещание: я не позволю никому разрушить мир моих девочек снова. Сделаю все возможное, лишь бы они были счастливы. Забыли те годы, что жили без меня.
Будет сложно, но я справлюсь. Ведь иного пути для меня теперь нет. Это не выбор, а необходимость.
Едва думаю о дочери, сердце тает. Никакая ярость не сравнится с тем тихим счастьем, которое появляется, когда она смеется или просто смотрит на меня. Это как свет, который пробивается сквозь трещины — тёплый и неловкий. Он напоминает, ради чего стоит бороться, даже когда кажется, что все потеряно. Я дико боюсь, что одна моя неверная ставка может погасить его.
Стыд — он подкрадывается особенно остро. Стыд за то, что ушёл; стыд за то, что не был рядом, когда им было тяжело; стыд за свое безрассудство. И это не самоедство ради самоедства — это тот шрам, который должен научить, не убить. Я должен переплавить этот стыд в ответственность, иначе он просто съест меня изнутри. Я не хочу быть тем, кто постоянно просит прощения. Хочу стать тем, на кого можно опереться.
Мне хочется кричать от бессилия и выть от благодарности одновременно: благодарности за то, что они есть. И за то, что ещё есть шанс. Это странное, мучительное сплетение чувств, где отчаяние граничит с надеждой.
В голове — один образ: дом, где они вместе, и я в этом доме не гость, а стена, на которую можно опереться. В этом доме тихо и спокойно. Мои девочки смеются, там нет страха. Этот образ стал моим маяком, единственной картой в океане собственных ошибок.
За этот образ готов рвать себя в клочья. Любовь теперь не романтика, а ответственность. Ежедневный труд, который не кончается.
С каждым километром до дома гнев меняется в холодную решимость. Он кристаллизуется, превращаясь из хаотичного пожара в направленную сталь. Сделаю так, чтобы их утро было защищено, а ночи — спокойны.
Заезжаю на стоянку у супермаркета. Нужно перевести дыхание, хоть немного. После разговора со Стеллой внутри все еще клокочет. Холод держу усилием воли. Приходится сознательно, мускульным усилием, замораживать дрожь в руках. Но та злость, что под кожей, — не уходит.
Беру корзину. Иду вдоль рядов, не особо глядя. Беру все подряд — пирожные, мармелад, шоколад, соки. По две штуки каждого: для Ариши и для Эмиля.
Кассирша что-то говорит про сладкую жизнь. Не отвечаю. Знала бы она, как мне плевать на ее слова. Мысленно я уже там, с моими девочками. А этот диалог —
лишь шум из чужой реальности.
Аккуратно все упаковываю сам. Каждая уложенная вещь в пакет — это молчаливое обещание… Я могу быть осторожным, я могу заботиться.
Еду к дому Амелии. Они уже должны быть во дворе. Едва останавливаюсь, вижу их выходящих из здания. Амелия — в светлом кардинально, волосы распущены, держит дочь за руку. Ариша смеётся, что-то рассказывает. На фоне вечернего света они будто из другого мира. Из того мира, где всё правильно. И я, затаив дыхание, наблюдаю за этой картинкой, боясь спугнуть ее одним неверным движением.
Останавливаю машину. Несколько секунд просто смотрю на них. На своих девочек. Таких живых, таких хрупких. Все внутренние бури затихают, уступая место щемящей, почти болезненной ясности.
Никогда больше не отпущу. Пусть все переворачивается с ног на голову… Не отпущу
Выдыхаю. Выхожу.
— Привет, девочки, — голос немного хрипловатый. От сдерживаемых эмоций, от страха и надежды.
Ариша визжит от радости, бросается ко мне. Подхватываю её, прижимаю к себе. Маленькие руки обвивают шею. На секунду я даже дышать забываю. Ее доверие, такое простое и полное, обезоруживает сильнее любой ярости.
Амелия подходит ближе, чуть улыбается. Но по глазам вижу, что волнуется. И это понятно.
— Поехали? — спрашиваю.
Она кивает. Помогаю им сесть в машину. Ариша садится позади, болтает ногами. Амелия на переднее пассажирское сиденье.
Закрываю дверь, обхожу машину, сажусь за руль.
— Это мне? — спрашивает Ариша, кивая на пакеты.
— Один тебе, второй Эмилю.
Стоя в полу оборота, смотрю на дочь. Она хмурит брови.
— Дедушке Эмилю концерт сюрприз?
Амелия тихо посмеивается.
Вопрос дочери действительно вызывает улыбку. В этой детской непосредственности есть что-то очищающее, что на мгновение разгоняет тучу моих тяжких мыслей.
— Это твоему двоюродному брату, родная. Его зовут Эмиль, — отвечает Амелия.
Ариша понимающе кивает.
— У меня есть брат?
— Угу.
Дочь занята подарками. Ловлю несколько раз подряд взгляд Ами. Она ждет от меня информации, а я не хочу обсуждать эту тему рядом с Аришей. Мысленно я уже выстраиваю баррикады, ограждая дочь от любого яда, что исходит от моего прошлого.
— Самое интересное было… тема с ЗАГСом, — спустя время проговариваю. — Ты знала, что тетка Нелли там работает?
— Нет. Неужели Нелли опустилась и до такого? — ахает. — Зачем ей это? Что тем самым заработала? Не понимаю…
— Не знаю. Разберусь, — зло усмехаюсь.
— Встречался с ней? — спрашивает Амелия и сразу же отворачивается к окну. В ее голосе — не ревность, а усталое ожидание нового удара.
— Да.
Вдаваться в детали, о чем мы говорили — не стану. Как и говорить то, что я оставил ее посреди улицы. Уверен, Стелла сама доберется. Или позвонит своему ухажеру, чтобы он забрал. Плевать. Возвращать ее в нужный для нее адрес не входило в мои планы.
Оставшийся путь едем молча. Мне хочется знать, что крутится в мыслях Амелии. Она, сложив руки на груди и откинувшись на спинку сиденье, смотрит перед собой. Вроде бы поза расслабленная, но по лицу видно, как она напряжена. Я читаю ее как открытую книгу, каждую морщинку недоверия. Ненавижу себя за то, что стал причиной этой маски.