Страница 18 из 38
В городе светилось мало огней. И все равно старался красться вдоль стен, потом долго шел в тени виадука, соединяющего центр с Сомерсвиллем.
Город был словно вымерший, пустой и тихий, создавалось впечатление средневекового городища, когда по узким уличкам проходит ночной страж – разносчик черной заразы, а жители поспешно прячутся в домах, захлопывают двери и ставни, затягивают занавески, не смея выглянуть вслед удаляющимся шагам. Только кающиеся души вслушиваются в стук алебардистов, длинным древком отмеряющих собственные шаги, и вслушиваются в треск колотушек, раздающийся под теми окнами, где еще не погашен свет. Но если кто-нибудь осмелился бы выглянуть – заметил бы только скользящую тень, сгорбленную и почти не человеческую, тень Савонаролы – монаха в черном капюшоне.
Он ушел не далеко, когда из-за угла перекрестка появилось несколько темных фигур. Хотел развернуться, но ноги сами понесли его и – было уже поздно – качающиеся тени перекрыли ему дорогу, окружили. Почуствовал запах водочного перегара. Чья-то здоровенная рука схватила его за рясу на груди, так, что стало трудно дышать, и он почувствовал, что его ноги теряют опору.
Он дернулся, и капюшон соскользнул с головы.
Дэвид не видел лиц нападавших, и только красноватые точки глаз танцевали в глубокой темноте. Где-то низко, ниже вершин самых высоких зданий, нависал пурпурный днем потолок смога, еще и сейчас из водосточных труб парило розовой мглой – темные фигуры появились перед ним, словно ночные посланцы преисподней. Охнул и попытался сопротивляться. Тень чьей-то головы появилась в поле зрения, словно этот некто хотел пронзить его своим огненным взглядом. Какой-то момент выражение этих глаз колебалось между безумием и изумлением, наконец, застыло в алкогольной горячке. Блеснули зубы на темнокожем лице и этот кто-то – снова невидимый – захлебнулся смехом. Остальные как по команде тут же по-идиотски захихикали и, наконец, его отпустили, толкнули к стене, а их самих скрутил приступ безумного смеха; почти видел, как показывают на него пальцами и насмехаются, захваченные безумным весельем. Долго еще слышал за собой ржущих во все горло – только что бы заглушить то, что в них самих набухало безумием.
Бросился в сторону, в какие-то переулки смердящих трущоб и заброшенных домов.
Отираясь плечами о стены и натыкаясь на столбы слепых фонарей, метался, наступая на полы слишком длинной рясы.
Долго так метался. В лунатическом трансе преодолевал адский лабиринт, что бы в конце дороги – и в завершении предназначенного – дотащиться до низких дверей с жалкой неоновой спиралью, словно траекторией горящей сигареты, которую невидимая рука начертила в воздухе.
В запыленной стеклянной витрине висело объявление:
ТЕАТР ТЕНИ
Лазарь Надин приглашает!
Спектакль Одного Актера
Путешествие в страну чистой пантомимы!
Цена билета: настоящее искусство не знает цены!
Театр – это полумрак, ряды кресел, где можно отдышаться, согреться и где никто не обратит внимания, если просидишь там дольше положенного.
Свитлич не долго колебался,
Пропахший сыростью коридорчик, маленькая раздевалка, двери, ведущие в туалет. Никого. Коридор ведет в сторону маленького зала с низким потолком. На стенах и потолке остатки примитивных картин, оставленных пластиком – пророком, которому когда-то, очень давно, был близок авангардизм – и теперь со всех сторон на посетителя пялились разноцветные глазные яблоки, открытые и закрытые веки посреди ладоней, подмаргивающие с подушечек пальцев.
Свитлич съежился – все, что угодно, только не глаза.
В обстановке, намекающей на таинственные мистерии, ритуал тайной Ложи, которая собирается в этом помещении в ожидании своего Мастера – Дэвид Свитлич словно со стороны увидел себя : сгорбленный силуэт монаха, беспомощно торчащий у позорного столба в окружении зрачков, уставившихся из каждого закутка, словно этот зальчик вдруг распахнулся, прозрачными стенами охватил остальную Вселенную и выставил причудливое свое нутро миллиардам глаз из самых далеких галактик. Еще больше вжал голову в плечи и осел в ближайшее кресло.
Кроме него в помещении почти никого не было. По крайней мере так ему показалось вначале, пока глаза не привыкли к полумраку. Позже он разглядел в одном углу старика с лысым черепом, а в самом дальнем углу зала, среди прислоненных к стене реквизитов из картона, старых тряпок и пенопласта – угнездилась длинноволосая парочка, так занятая собой, словно ничего уже не осталось важного в этом умирающем мире, только это последнее соединение.
Свитлич почувствовал странный спазм в низу живота и ему вдруг почудилось, что все прошло, исчезло, как дурной сон, что он снова в порядке, и мог бы – как они. Сжался снова
И быстро отвернулся.
На сцене, вместо занавеса висело белое, подсвеченное сзади полотно. За ним что-то происходило и темный силуэт раскидывал руки, карикатурно переплетал тени рук и ног.
Дешевое представление, подумал он. Жалкие прыжки деревянного Буратино. Не вглядывался. Его это не касалось. Он хотел отдохнуть.
Осторожно высвободил руки из широких рукавов. Пригляделся к ним, вздрогнул и спрятал их среди складок сутаны. Его тянуло в сон. Странный сон. Ему казалось, что вместе с креслом, на котором он сидит, его извлекли из этого помещения – и вдруг он оказался под стеклом гигантского микроскопа, в фокусе мощной линзы, висящей над ретортой в таинственной лаборатории, разглядывающей препарат, зажатый между двумя стеклышками. Достаточно поднять взгляд, что бы встретить спокойный, лишенный любопытства взгляд огромного Глаза, зрачка Мастера, который ждет, пока соберутся все ученики.
Ему захотелось заснуть под этим неподвижным взглядом, раствориться в невесомом формалине, но сквозь полуприкрытые веки заметно какое-то движение, не дающее впасть в безразличие, провалиться в нереальный полусон – полуявь.
Свитлич неохотно посмотрел на сцену.
ТЕАТР ТЕНИ, подумал он. Дешевая инсценизация.
Но актер не был так уж плох. Старался, может, еще только разогревался. Еще время от времени спотыкался или терял ритм, но одновременно – двигался все более уверенно, словно почувствовал, что по другую сторону белого экрана появился, наконец заинтересованный зритель.
Дэвид Свитлич пошевелился, заинтригованный. Всмотрелся внимательнее и его втянуло зрелище.
Человек на белом экране перевоплощался с удивительной ловкостью. С виду бесцельный жест, еще один. Однако, если вглядеться, каждый изгиб тела, движение конечности или кивок головы – придают образу конкретный смысл. Балет. Морис Бежар. Теперь – “Лебединое озеро”; несомненно, именно так, выразительная череда фигур, иногда отмеченная деликатной иронией. Снова шаг, еще один – Пьеро. Поклон дворянина. Сначала неохотный, Потом глубокий, еще, до самой земли – и вот уже в сторону тяжело отползает удав, еще мгновение назад тонкий, а теперь проглотивший, высвеченного на одно мгновение – одного из сыновей Лаокоона. Удав не-удав. Скручивается, заворачивается в скорлупу страусиного яйца, начинает кружиться, катится и – внезапно лопается, разворачивает павлиний хвост, который, еще не полностью развернувшись, превращается в темный силуэт льва, встряхивающего гривой, клонит рогатую голову лось, пронзенный стрелой или хромой старик, который падает, что бы подняться в адских муках, и тут же превращается в танцовщицу из гарема Гарун-ар-Рашида призывно покачивающую бедрами.
Абсурд – подумал Свитлич. А сказочное жонглирование телом продолжается, не останавливаясь ни на минуту, изображает Старый и Новый Завет, таинство эволюции – и уносится дальше, словно феноменальный талант невидимого акробата уводит его в область воображения, которая не имеет границ, где не существуют законы физики, прочность мускулов и сухожилий, ограничения человеческой анатомии, но все дозволено, а тело человека это попросту мягкое и податливое пальцам скульптора тесто, глина, которые можно сжимать, растягивать, лепить произвольные сочетания смысла и формы. И все это происходит в полной тишине, длится – Бог знает сколько уже и сколько продлится еще. И никто не обращает внимания на этот сверхъестественный танец – уже не только тела, а прежде всего – души. Тем временем увлеченный своим искусством актер продолжает творить новые фигуры, формы, скользящие тени.