Страница 16 из 38
Пакито неуверенно толкнул массивные ворота. Заскрипели и послушно поддались нажиму его старческой руки. Шагнул вперед. Внутри не было автомобиля. Видимо, дон Эстеро отправился в одно из своих далеких путешествий с высот Сьерра до портового города.
Из-а спины Пакито, когда он стоял в нерешительности, слабый порыв уличного ветра занес в полумрак немного света на мякине и желтоватых зернах песка. Напротив темнели еще одни кривые ворота, висящие на чугунных завесах. Они были сбиты из тяжелых, плохо ошкуренных бревен. Поверху и понизу, в щели между досками и в местах, где выкрошилась штукатурка, впившись в стену, протискивались побеги красноты, освещенные изнутри переменчивым мерцанием солнечных лучей. Иногда, уже в полумраке сеней, на огненной ветке распускался цветок, напоминающий цветы анкукичка – красных бутонов на колючем кустарнике. Но тутошние раскрывались шире, до самой земли свешивая плети тычинок, истекающих медовым соком.
Старый Пакито миновал еще одни двери в боковой стене, ведущие непосредственно в хозяйские помещения. Подковылял к последней калитке, еще запертой, сопротвляющейся напору губчатых, ветвистых волн живого огня. Оказалось, что и эта калитка не была заперта. Просто один ее угол глубоко зарылся в землю. Пакито в сомнении прикинул свои силы, но из-за старых досок и перекладин проникало успокаивающие как бы свет-звук-вибрация, незаметн просачивалась жизненная сила, наполняя мышцы настоем расширяющим давно заизвесткованные артерии, напитывало бальзамом внутренности и казалось, сможет вернуть давно забытую дерзость и добавит бодрсти. Так что он наклонился, обеими руками взялся за перекладину и легко приподнял створку.
Он едва успел отскочить от распахнувшихся ворот, которые – толкаемые изнутри – с громким скрипом распахнулись и стукнулись об стены деревянными створками. На землю сплыло обилие красных ветвей, упали и подкатились к его ногам плоды искрящихся изнутри гранатов, звякнули пластинки золотых листьев и с металлическим шелестом раскрылись веки, из улиточьих раковин высвбодились гляделки и змеящиеся спирали усиков осязания – как скручивающиеся и раскручивающиеся пружинки из развороченных внутренностей механических часов.
Пакито ступил на чудесно сотканный ковер. Оставив позади ограждение стен, внезапно очутился в горячем окружении удивительной оранжереи, на дне глубокого пруда, где с поверхности свисают корни пурпурной растительности, а в стоячей глубине кружит кровянистый планктон и исходят паром лужи сладких ароматов, мясистых и липких, как запахи горячей сдобы, только что вытащенной из горячей печи. Кругом громоздились стволы, набухшие от напряжения, раздутые вишневым пожаром; несущие пластины коралловых вееров и сердца, прибитые к коре стрелами с оперением из перьев, еще пульсирующие, выталкивающие из аорты нить розовой пряжи, Весь сад дышал, тяжко стонал сдавленной грудью, словно бы пытаясь раздвинуть тесные стены каменного сундука – уже переполненного золотом и жемчугами, плотно набитого спешно дозревающеми плодами колючих персиков и мягких каштанов, по края – как кошель – набитого комьями орехов из полосатого фарфора, лентами пушистого муслина и сахарными головами вперемешку с картофелинами янтаря, которые в своем смолистом нутре таят личинок гигантских насекомых, зародышей пауков с рубиновыми телами и свернутые крылья не проклюнувшихся птиц.
Пакито зажмурил глаза и до боли сжал беззубые челюсти.
Дрожащими пальцами попытался смахнуть с лица дыхание поцелуя из груди, бездонной, как сама Вселенная. Попытался всмотреться – не смея открыть глаз. Видел кожей, как видит листик, как корни – подушечками пальцев, замечал какие-то внутренности ступнями, стоящими на земле. Пульс сердца доходил до кожи, превращался в топот, в барабанную дробь копыт или каменных ладоней, хлопающих по мостовой, громыхающим эхом отзывался под сводом черепа, и в итоге в розовой дымке памяти и сознания проявился какой-то призрак без рук и лица, без фигуры, только дуновение, как прибытие Кортеса – веяние жизни или смерти; уловил тень всадника – от неба до земли, склонившегося над конским крупом, пришпоривающего коня с красной шерстью и гривой сплетенной из скальпов. Из под копыт сыпались искры и чувствовался запах дыхания из ноздрей - серы и пота, слышен был скрежет ужасных зубов на медных удилах, и топот копыт все ближе, разбрызгивающий яд кровавой пены, горькой и обильной, сочащейся из-под шпор, что звездами колют задышанные бока, сдирают полосы плоти и шлепаются сукровицей на мостовую, под копыта, стучащие уже у белых врат.
Следы подков, отпечатавшиеся на песке, на валунах и в асфальте, размякшем от жары. Черная печать как третий глаз на угрюмом челе. Лаковая печать, стекающая по стенам стеклянных домов, по опорам железобетонных конструкций – из последних сил поддерживающих небо или перекрытия, расслоенные этажами, где время бесконечно умножает образ пчелиных сот, питомник, наполненный роями человекоподобных мошек, молитвенно жужжащих, присосавшихся к кранам – источникам разведенной пищи, выжимающих себя над устьями фаянсовых раковин; мошек, шелестящих усиками в макулатуре утренних газет и вслушивающихся в шорох информационных стоков; трущихся животами, завзято сцепляющихся в ложах, мокрых от пота и слюны придумывающих тысячи способов, как в мистерию вечного трения внести рациональность биохимической реторты – пусть множится пархатый род или через железные кишки поможет откладывать сладкое гуано в пласт меда, в средневековье и в закоулки Нового Технотитлана, в утопию стекляных домов, где уже усиливается шум неизбежной погони и иногда слышен стон, словно там, внизу кому-то не хватило времени, что бы досмотреть последний акт воображаемой Утопии…
Пакито чувствовал, как наполняется его ветхое тело, как распирает его внешний шум и шорох токов, идущих из сердцевины воскрешенного тела; как жгучее дуновение слизывает морщины со старческого лица и пульсом наполняет вялую мышцу внизу живота. Поднял голову и в потоке золотистого света искал взглядом знака Всемогущего, дыхание которого так ощутимо пронизывало короны деревьев, выросших в этом райском саду.
Увидел и побледнел, с трудом удержался на ослабевших ногах.
В пурпурной чаще, в губчатой глубине ее, где зародился эмбрион жизни, полный первобытной силы, там белело видение облатки в виде креста, закутанного в кружева. Сплетения ветвей пронизывали тонкую материю, розовым телом заполняли силуэт и расходились вверху двумя смуглыми руками, растопыренные пальцы которых напоминали корону, венчающую фигуру женщины – дерева. И казалось ему, что это она, уже не дона Эстера, вовсе нет, но та, другая – золотистые руки и ноги, два массивных бедра, как бесстыдно раздвинутые бедра смуглокожих метисок – индианка Маличе, истинная Дочь Солнца и красной земли, которая сегодня ищет нового любовника, что бы еще раз предать мать-землю, и ждет – более нагая чем тогда – в ясном солце, под голубым небом – нагая и раскрытая своей красной сердцевиной, между остатками белых стен раскрытая небу – ожидая свершения.
Отдернулся.
Из последних сил прервал морок и отпрянул к темному туннелю. Медленно приходил в себя. Дыхание выровнялось, но мысли упорно возвращались к видению железобетонных муравейников, над которыми распускается бутон красной розы, и оттуда проникают даже в эту полуподвальную темноту, лопаются брызгами сургучной печати и вьются золотистые струйки световодов, ползущих как бы вьюнков, как бы корней, похожих на змей.
Пакито перекрестился и сплюнул под ноги. Густой слюной сплюнул на красную глину, ту, что без колебаний оплодотворилась пьяным семенем дона Эстера, которой хватило питательности крошек недоеденной кукурузной лепешки и нескольких капель крови – выдохшегося алоэ.