Чужая осень

Седой, сгорбленный Пакито оставался на своем чердаке, замкнутый крестом оконной рамы. Блеклыми глазами, над изломом забора, следил за сплетенными телами, залитыми потом бедрами, переплетенные в коленях, содрогающиеся от течений внутреннего огня и ненасытные, голодные до мгновения, когда их спаяла дрожь у корня.

Пакито чувствовал себя опустошенным и высушеннм, таким же старым, как и прошлый обитатель этого дома, застыл и смотрел сверху деревянным взглядом Христа с алтаря в Куэрнавако. Над плоскими крышами уже месяц висели все те же перистые облака розовой пряжи, тоже застыли – как заякоренные к солнцу, неспособные дать хоть немного тени, а они ползали в пыли под печальным взглядом старого Пакито, который потом долго и упорно пытался понять – кто по сути оплодотворил бесплодную землю: спекшиеся крошки кукурузных хлопьев, или пьяное семя дона Эстеро, которое вместо ржаво-рыжего лона брызнуло в глинистую почву.

Больше никогда такого не увидел, так что и сам перестал верить в реальность происшедшего – как танцует нагая донья Эстера. За то, однажды, когда слез со своего топчана и заглушил голод горстью фасоли из глиняной миски, а потом подошел к окну вдохнуть свежего воздуха; увидел ее, как снова одетая в свое белое платье, поливает водой из большого кувшина бесплодный дворик. Удивился тогда, даже сильнее, чем когда увидел ее нагую, и попытался разглядеть, что же это выходит из почвы, которая еще никогда не породила ни одного ростка, пусть и самого бесполезного. Ничего не разглядел. За то ночью, когда дремал, измученный духотой и голодом, ему казалось, что внутри земли, как ружейные пули, лопаются семена чудной фасоли, зерна тамаринда и семена яблони, которые тысячу лет пролежали в земле, и теперь наливаются жизненными соками и растут, разбухают в сухом, глинистом нутре земли. И когда на рассвете приковылял к окну – в первый раз увидел острые ростки, прорывающие глинистую корку, видные издалека, как язычки розового, почти телесного цвета огня. Росли с дня на день, вначале короткой щетиной, потом пучками гибких стеблей, иногда то алых, а то золотисто-пурпурных. Только ночью, когда уходила жара, казалось , что пригасал и костер живого безумия и застывали неподвижно телесного цвета ложноножки, словно окаменевшие во тьме, облитые лунным серебром, плохо различимые в дымке пепелища, окоченевшими конечностями сваленных в кучу утопленников. И беспокоящий аромат поднимался из колодца дворика, ставшего колыбелью, убежищем и наконец – тюрьмой. В сумерках ветер приносил оттуда таинственные шепоты и шелесты, словно бы бормотание – отзвуки движения в закрытой от взглядов земле.

Но как только наступает рассвет, среди пурпурной грядки появляется белое платье и руки доньи Эстеры снва ласкают побеги – покрытые бархатистой кожицей, холят ветки хрупкие и упругие, танцующие словно отростки ящеркиного хвостов – усики, взведенные напряжением возбжденных мускулов, когда женские ладони деликатно ласкают свисающие до самой земли воздушные корни.

Прошла всего неделя и вот на месте хилых кустиков тянутся к небу золотистые растения райского сада. Наконец дотянулись до козырьков крыши – все так же невидимые снаружи – и еще немного , гибкие корни расползлись бы вширь, а потом горячей волной стекли бы в тень узкой улички. В тени алых листьев давно пропала хрупкая фигурка медноволосой доньи Эстеры и напрасно старый Пакито высматривал, не покажется ли среди листвы фигурка в белом платье. Каждый день вставал у окна и восхищался этим садом – не садом, словно отданным на волю идущего обратно времени, замкнутым в странном континиуме, где пурпур буйного лета раскрылся, пропустив пору весенней зелени.

Пакито смотрел на свои руки, тяжело и безпомощно опертые на парапет. В сплетении синеватых вен и сухожилий угадывал собственную, личную осень, очевидный закат без надежды на возврат. Ждал – сам не зная чего. И неожиданно его наполнило сосущее, сто крат горшее чем голод желание оказаться там, где только начинает цвести земля; возжаждал включить свое тело в поток времени, текущего наоборот, иначе, способного отодвинуть неизбежность старческого увядания, избавить от разложения, пронизывашего изнутри метаболизм живых клеток. Наперекор неумолимой смерти страстно захотел принят посвящение в эту мистерию возрождения земли, мертвой, как полевой камень. Сосредотчился, до боли сжал гноящиеся векии собрался с духом, скуля страстно, горячо – как только умел.

И тогда наступило их первое сближение.

Еще не понимал, откуда эта ностальгия, зачем и куда влечет его таинственная тоска по роскоши, наряженной в одежды дворцового разложения, в барочное золото, расцветшее на глине, откуда берется интуитивно ощущаемый, уже явный – одновременно страх, восторг и надежда, колышущиеся в полумраке райского сада. Так что, едва сдерживая дрожь разгоряченных ладоней, выдавил руками крест оконной рамы и открыл окно. Широко. Как только мог.

Видел все удивительно ясно.

Парчовый узел набухал в щели между стенами, созревал букетом пульсирующих мышц, словно стены отворились горячей плотью или их раздвинул вбитый клином кровавый узел сердца. Огромный и еще живой. Еще, а может – только начинающий биться.

Заметил, как магическая сила – послушная его зову – разбудила концентрические напряжения в мясистой кисте. И золотые чешуйки листьев неожиданно раскрылись с хитиновым шелестом, там – внизу, двинулись ему навстречу туннелем, проделанным в складках ветвей, словно в деснах, отекающих золотистым медом сдюны. Всколыхнулись еще, широко раскрылись и застыли в совершенной преданности – пунцовые, слегка раскрытые как губы для поцелуя, а между ними, на самом дне, словно кость, застрявшая в горле – белое пятно, раскинувшаяся и знакомая, хоть и погруженная в тень, неясная из-за расстояния и недосказанная, манящая овалами едва рисующегся телесного контура. Она была там, ждала – снова невинная, нетронутая донья Эстера.

Задрожал, охваченный неожиданным холодом, и отошел от окна. Ведя ладонью по шершавой штукатурке стен, добрел до единственного в комнате табурета. Тяжело присел и закашлялся сухим кашлем.

Долго так сидел и бормотал, беззвучно уговаривал себя, толковал – вместо жестов подтверждая мысль едва заметным шевелением рахитичных пальцев. И снова его потряс приступ кашля, а когда позволил вздохнуть - старый Пакито поднялся с табурета и двинулся к выходу, шаркая тапочками. Долго спускался по деревянным ступеням с чердака на первый этаж, где двери вели в чистилище жаркого дня. На улице легкий ветер скользил между изломами стен, над пустой дорогой рассыпал песок и комки высушенного кала животных. Нужно было обойти угловой дом на перекрестке вымерших уличек. Во время сиесты редко кто выходит на улицу. Жители городка предпочитают дремать в тени, спасаясь от полуденного жара и духоты.

За углом стоял дом Эстеров, одноэтажное здание с балконом на полуэтаже. С правой стороны узкие двери, с левой ворота с полукруглым верхом. Стены – как везде, из необожженых кирпичей, побеленные жиденькой известкой.

Пакито засеменил направо и постучал во входные двери. Он и сам не очень знал, что ответить, если его спросят – чего тут ищешь, бродяга. И еще в такое время. Стучал долго и упорно. Но никто не отозвался. Никто не появился в окне или на балконе. В доме стояла глухая тишина – так что огляделся вокруг и вернулся к воротам. Через вылетевшие сучки терпкий запах дразнил обоняние. Во всегда темном и коротком коридоре когда-то ставили телеги с сеном, потом – во времена предыдущего владельца кто-то снимал это место для двухколесной, покрашенной в голубой цвет брички, и наконец – именно туда дон Эстеро заводил громыхающий жестью грузовичок. Противоположный конец коридорчика выводил прямо на небольшой дворик, со всех сторон окруженный глухими стенами. Что бы туда попасть, нужно пройти в ворота.