Чужая осень

“EL-MUDŽAHID” 27 VIII

Алжир. Срочно требуется садовод с многолетним опытом по уходу за оранжереей.

“IL POPOLO” 27 VIII

С сожалением сообщаем, что по не зависящим от нас причинам – не состоятся похороны уважаемого Цезарио Каваццони, намеченные на пятницу. Просим прощения у всех близких и заинтересованных -

жена и дети.

“MAINICHI SHIMBUN” 29 VIII

Мацуяма. На пресс-конференции, состоявшейся в Городской Больнице, доктор Асано Нагамаса, пациентом которого является Огата Имаи, передал журналистам единственные слова, услышанные от мужчины, находящемся в состоянии, напоминающем глубокую каталепсию: «Надень пурпурные доспехи, сегун клана Минамото». Пациент и дальше находится под наблюдением врачей.

31 августа – знак розы

На побеленных стенах застыли потеки извести, под эркерами собравшиеся в грозди застывших капель. Мансардовые крыши. Окна смотрят только наружу, на узкие улочки и площади, пустые в пору сиесты. Задники домов образуют стены колодцев – слепых двориков. Между белыми стенами – узкий просвет. Игольное ушко. В самый раз, чтобы взгляд мог проникнуть в потайные закутки.

Во времена старого владельца гасиенды, который в этом доме доживал в сыновней немилости, был виден дворик с высокими воротами, обычная площадка утоптанной, окаменевшей глины. Пожилой потомок . Тласкалан грел кости на солнце – если оно заглядывало в прямоугольный колодец, образованный стенами. Садился на голой земле и дремал с распахнутой на груди рубашкой, в обвислых, почти до колен обрезанных хлопковых штанах. Издалека трудно было понять, дышит ли он еще, натужно двигая ребрами, или заснул окончательно. Казалось, что только ветер легко шевелит меха груди, пошитые из кожи цвета соломенного мата и не проникает глубже, в объизвестковевшие бронхи. Но он, раньше или позже, все-таки поднимался и ковылял в дом, подволакивая одеревеневшие ноги. Наконец, все-таки не встал и остался до конца одиноким у стены. Из глиняной кружки капля за каплей красноватый сок вытекал на землю, и в воздухе чувствовался запах прокисшего алоэ, а еще крошки кукурузных хлопьев, просыпавшихся на выпуклом животе мертвой земли. Впустую растраченное семя.

На следующий день, после рассвета парни из Гуанохуато унесли на кладбище высохшее тело, заказали молитву, и похоронили его в тени эвкалипта – на ничьей земле. Никому не пришло в голову собирать крошки кукурузных хлопьев. Наверное, поэтому, как считал старый Пакито, красная глина смогла вдохновиться и зачать.

Прошло несколько дней и в пустом доме поселился пришелец с Севера, обычный торговец, хотя – как он любил похваляться – потомок крови, плывшей в жилах индианки Малиши, любовницы самого Кортеса.

Дон Эстеро был относительно молодым, энергичным и всегда элегантно одетым. О своей родословной рассказывал не без насмешки над остальными жителями городка – потомками Тласкалан.

Иногда житель, привыкший проскальзывать в тени стен, замедлял шаг и плевал ему вслед, как правило не осознавая причин презрения – единственным ответом со стороны дона Эстеро была искорка веселья в обычно холодных, зеленых глазах Креола. И хотя исходя только из манер, трудно было судить, был ли он человеком заурядным, то его молодая жена и в большом городе сошла бы за настоящую даму.

Со дня их приезда Пакито все чаще подходил к окну, единственному на чердаке, через которое можно было заглянуть в глубину тесного пространства, где в маленьком дворике появлялась дона Эстера. Ее муж, выезжая по торговым делам, расставался с домом на долгие месяцы, а она – оставаясь в одиночестве – любила прогуливаться в месте, недоступном для любопытных взглядов, в отгороженном от остального мира маленьком соляриуме, и гуляла всегда в том же самом, длинном платье, которое было белее стен. В начале ее лицо и плечи были того же цвета, что и накрахмаленные кружева – при светлой коже была более бледной и хрупкой, чем деревенские девушки. Медленно двигалась в тесном прямоугольнике вытоптанной земли, больше похожая на приведение, чем на живое создание, и казалось, даже не касается ногами кирпично-красного глинобитного пола, на котором ничей шаг и так не мог оставить следа. С течением времени однако, с тех пор, как впервые появилась под открытым небом, незаметно исчезала анемичная бледность ее тела, угадываемая даже издали прозрачность длинной шеи, плеч и груди, просвечивающих сквозь кружева ручной работы. По мере того, как лето шло к концу, совершалась еще одна удивительная метаморфоза – кожа ладоней Эстер окрасилась загаром сначала розоватым, потом темневшим до медово-бронзового.

По началу случалось, что Пакито видывал ее с мужем, когда тот возвращался из прибыльных поездок. Тогда, случалось, выбегала радостная и исполняла пируэты необычного танца, так что даже сор с глиняного дворика, увлеченный ее вихрем, кружился в солнечном жаре, легкий – и как она – свободный от бремени семени. И никогда раньше Пакито не видел танца прекрасней. Может и дон Эстеро был никудышним креолом, стремящимся в провинции выглядеть аристократом, но она – дитя фарфора, а не красной глины – наверняка явилась из далекой Кастилии или Андалузии. Столько в ней было очарования и грации, словно обаяние она унаследовала от какой-нибудь прабабки родом из Австро-Венгрии, от дамы из свиты Максимилиана, от той, прекраснейшей – когда еще украдкой улыбалась, из-за павлиних перьев веера бросала взгляды на мундиры, украшенные остатками ацтекского золота и даже не догадывалась, кокетливо улыбаясь, что какой-то деревня из армии Хуареса задерет ей на голову кружевное платье, растянет на земле и научит стонать. Дона Эстера умела двигаться именно так – словно ее ступни привычны к мраморным полам, когда раскручивается жужжание бальных платьев и шумная атмосфера на роскошном, дворцовом балу – когда еще не нависает блеклая краснота неба и никому не прийдет в голову, что чьи-то глаза пристально смотрят на белый танец, чужие глаза – с высока, с выжженого солнцем неба, может более чужие, чем старые глаза гаучо, которые – прежде, чем выцвели – следили за овцами на бесплодных склонах Сьерра Мадре. Там научились смотреть, из другого окна, на еще голубом небе.

Старый Пакито только улыбался беззубым ртом и бормотал что-то себе, довольный и почти радостный, когда разкружившаяся дона Эстера застывала, еще на цыпочках, но словно прикованная к месту, обращалась к мужу разрумяненная и с блестящими глазами. Тот обнимал ее одной рукой и уводил в дом; иногда же подхватывал на руки и – перескакивая через ступеньки ведущие в глубь дома – исчезал еще быстрее.

Но однажды дон Эстер вернулся домой еле волоча ноги. Пьяный от водки, которая – кроме него – дала вдохновение не одному знакомому портовому поэту. Непристойных частушек хватило ему на всю дорогу через городок. Но и в такой ситуации он остался хорошим мужем. Наверняка, принес с собой еще одну бутылку текилы, потому что не прошло и часа, как дона Эстера выбежала из дома голая и совершенно пьяная..

Пакито дрожащими руками оперся о парапет и с высоты неба наклонился над неожиданно воскресшей, давно стершейся из памяти картиной. Совершенно отвык от вида крепкого женского тела, но теперь - когда его наконец увидел – удивился только тому, что груди женщины, ее живот и бедра вовсе не были бледны тем оттенком белизны, какими выглядели ее лицо и плечи еще месяц назад. Словно резкое, южное солнце смогло проникнуть через платье и корсет, так тщательно прикрывавшие тело. Теперь же – от стоп до развивающихся волос наполненная светом, крепкая телом, которому не чужды ветер пустыни и культ Солнца; исполнила другой, распутный танец змеи, извивающейся змеи, кокетливой уличной девки, словно раз и навсегда, отныне необратимо, таинственная сила трансформиловала ее в индейскую Дочь Солнца, ветра, песка и красной глины. И наконец прильнула к своей матери-земле, навзничь – ожидая мужа – и послушный Эстеро покачнулся, упал лицом на ее лоно удивительно ржавого цвета, и дрожа подтянулся выше, что бы завершить фигуру мистического танца.