Лёд между нами

— И эта, южная… — добавила она тише, почти шёпотом, и голос её сорвался. — Как можно? Как можно любить того, кто разрушает твой дом, кто убивает твоих братьев и сестёр, кто приносит смерть и шум туда, где всегда была тишина? Я не понимаю. Никогда не пойму этого, никогда.

Лу прижался к ней своим тёплым пузатым боком и замер, только маленькое сердечко часто-часто билось где-то под перьями, отдаваясь дрожью во всём его тельце. Вивиан обняла его, прижала к себе покрепче. В последний раз взглянув вверх на уходящий лайнер, она вдруг замерла. Ей показалось, что на палубе, у самого борта, стоит кто-то светловолосый и смотрит прямо в воду, прямо на неё.

«Глупость какая. С такой высоты и сквозь толщу воды ничего не увидеть. Это просто игра света и моё разыгравшееся воображение».

Они медленно опускались обратно в глубину, но она всё никак не могла успокоить дыхание. Грудная клетка ходила ходуном, вздымалась и опадала, а светящиеся точки на боках всё ещё пульсировали ярче обычного, выдавая её состояние с головой. Лу плыл рядом, то и дело касаясь её плеча крылом, будто проверял, не передумала ли она, не поплывёт ли снова наверх, к этому железному чудовищу.

Но чем глубже они опускались, тем отчётливее доносились снизу голоса. Они разносились под водой легко и быстро, достигая самых дальних уголков. Русалки собрались у большого плоского камня, который служил им чем-то вроде центральной площади, и оживлённо переговаривались, жестикулируя и размахивая руками. Вивиан прислушалась, и то, что она услышала, совсем ей не понравилось.

— А я бы хотела хоть одним глазком взглянуть, — щебетала молоденькая русалочка с серебристым хвостом. Она сидела на камне, поджав под себя хвост. — Говорят, у них там разноцветные, яркие огни повсюду, музыка играет громкая, и они танцуют прямо на палубе, представляете? Прямо под открытым небом, при луне.

— И еда у них другая, совсем не такая, как у нас, — подхватила вторая, постарше, с зеленоватыми волосами. — Я один раз нашла за бортом выброшенную странную штуку, завёрнутую в пакет. Внутри было что-то сладкое, мягкое, воздушное, совсем не похожее на рыбу или водоросли. Они называют это «хлеб», кажется, или как-то так.

— А я слышала, — вмешалась третья с короткими волосами, понижая голос до заговорщического шёпота, — что они умеют дышать под водой. Ну, не сами, конечно, не как мы, у них есть такие штуки, которые надевают на лицо, и с ними можно плавать и всё видеть, и даже нырять глубоко. Представляете, можно плавать рядом с ними и смотреть на них вблизи.

— Или взобраться на этот огромный лайнер, когда он встанет на якорь, — мечтательно протянула первая, закатывая глаза. — Пробраться туда ночью, когда все спят, и посмотреть своими глазами, как они живут. Говорят, там внутри целые города, комнаты, лестницы, большие окна, мягкие кровати…

Вивиан не выдержала. Что-то внутри неё оборвалось, и она поплыла вниз, к ним, рассекая воду с такой скоростью, что за ней оставался пенистый след.

— Вы с ума все посходили? — её голос прозвучал зло, и все разом обернулись на неё, застыв на месте. — Взобраться на лайнер? Подплыть к людям? Вы совсем забыли, что случилось несколько лет назад? Вы забыли, чем это кончается?

Она стремительно подплыла ближе, врезаясь в их тесный кружок, и русалки невольно расступились перед ней. Слишком яростно горели бирюзовые узоры на её бледной коже, слишком чёрными, бездонными стали её глаза, в которых плескалась настоящая боль.

— Вы помните тот год? — спросила она, обводя всех пристальным взглядом, останавливаясь на каждой. — Помните, когда пришли люди с их железными штуками, которые били по воде звуком, от которого закладывало уши? Когда вода дрожала дни напролёт, без остановки, когда рыба уходила на самую глубину, зарывалась в ил, пряталась в камнях, лишь бы не слышать этот грохот?

Она перевела дыхание, и в голосе её зазвенела такая боль, что молоденькие русалки опустили глаза.

— А киты? — спросила она тихо, но это тихое слово прозвучало громче любого крика. — Вы помните китов? Мощные звуковые волны оглушили их, разорвали что-то внутри их огромных тел, внутри их голов, и они потеряли рассудок, перестали понимать, где верх, где низ, где океан, где берег. Целая стая, десятки огромных, прекрасных, мудрых созданий выбросилась на берег. Мы видели это своими глазами. Как они бились на камнях, как звали на помощь, как умирали медленно и мучительно, потому что люди решили, что им нужно что-то найти под водой.

Наступила тишина. Молоденькие русалки опустили глаза вниз, в ил, зелёноволосая отвела взгляд в сторону, прикусив губу. Даже старшие, те, кто помнил ещё более тёмные времена, молчали, потому что Вивиан была права. Это случилось на их памяти, это случилось с ними, с океаном, с китами, которых они знали.

— Люди убивают океан, — добавила она, и голос её разнёсся под водой, достигая самых дальних уголков. — Убивают ради денег, ради своей жадности, а вы хотите взобраться к ним на лайнер? Хотите посмотреть на их дурацкие огни и послушать их музыку? Чтобы они вас поймали, изучали и показывали друг другу, как диковинных рыб в банках?

Русалки одна за другой стали отворачиваться и расходиться в разные стороны, растворяясь в темноте между камнями. Кто-то уплывал виновато, опустив голову, кто-то обиженно, поджав губы, но спорить с ней не решился никто. Слишком свежа была память о тех жутких днях, когда вода дрожала от чужого враждебного звука, проникающего в самое нутро, а потом на берег вынесло мёртвых китов.

Вивиан осталась одна, если не считать Лу, который прижимался к её хвосту, обхватив его своими маленькими крыльями, и чувствовал, как девушка всё ещё дрожит от гнева, как мелкая дрожь пробегает по её телу, передаваясь ему. Она смотрела вслед уплывающим и думала о том, как быстро всё забывается, как легко многие готовы променять боль своего народа, его слёзы и кровь на глупое пустое любопытство.

— Вивиан.

Она обернулась. К ней подплыл один из старейшин. Его звали Торвальд, хвост у него был тёмно-серый, почти чёрный, с редкими серебристыми вкраплениями, будто звёзды на ночном небе, а лицо изрезано мелкими шрамами.

— Вивиан, — повторил он мягко, подплывая ближе, — все это помнят, не нужно так на них кричать. Они не со зла, они просто молодые и глупые, им интересно.

Она огрызнулась, даже не подумав сдерживаться, потому что внутри всё ещё кипело и бурлило:

— А будто бы и нет! Слышали бы вы, о чём они говорят, когда думают, что старшие не слышат: «Взобраться на лайнер», «посмотреть на огни», «попробовать их еду». Они как маленькие рыбки, которые тянутся к яркому свету, не видя, что за этим светом стоит сеть.

Торвальд покачал головой, и в его глазах мелькнула грустная, понимающая усмешка.

— Ты злишься, и это правильно, злость иногда нужна, она даёт силы. Но послушай меня, Вивиан, просто послушай. В воде есть хищники: касатки, акулы, крупные тюлени, которые не прочь полакомиться молодой неопытной русалкой, если та зазевается или отобьётся от стаи. Это не значит, что все они плохие, что они враги до конца наших дней. Касатка убивает, потому что хочет есть, потому что так устроена природа. Акула нападает, если чувствует запах крови или слабости. Это не зло, это не ненависть, это просто жизнь, просто инстинкт.

Вивиан перебила его, даже не дослушав, потому что не могла больше слушать про касаток и акул, когда речь шла о совсем другом:

— Это не одно и то же, Торвальд, вы же сами прекрасно знаете. Вы же мудрый, вы же видели больше моего. Касатки убивают, чтобы жить, чтобы кормить своих детёнышей, а люди убивают просто так, потому что хотят больше, потому что хотят всё. Им мало того, что у них есть, им всегда и всего мало: мало земли, воздуха, денег и нашего океана. Они убивают наш дом, нас, саму воду, в которой мы живём, делают её грязной. Касатка не будет травить океан, чтобы добраться до рыбы, а люди будут.