Лёд между нами

— Зачем? — удивилась Тайла, и в её голосе слышалось искреннее непонимание, будто она пыталась представить, зачем кому-то может понадобиться так шуметь и пугать всех вокруг.

— Исследуют, — ответила Сигрид, и в её голосе послышалась горечь. — Говорят, им интересно, что у нас тут, на севере. Какая вода, какие рыбы, какие течения, что растёт на дне. Они всё записывают в свои книжки, считают, фотографируют. И с каждым годом их всё больше.

Она махнула рукой в сторону глубины, призывая всех следовать за ней, и первой устремилась вниз, туда, где даже в самый солнечный день царил вечный полумрак. Её зелёный хвост мощно рассекал воду, уводя всех под защиту ледяных скал. Остальные потянулись за ней, и через несколько минут они уже были на дне, среди огромных валунов, поросших разноцветными кораллами и причудливыми водорослями, которые мягко колыхались в такт невидимым подводным течениям.

Сотни русалок собрались в этом убежище, заполнив собой всё пространство между огромными камнями, будто разноцветная стая диковинных рыб. Одни сидели на круглых валунах, свесив хвосты, другие парили в толще воды, лениво перебирая плавниками, чтобы удержаться на месте, третьи разлеглись на мягком илистом дне, подперев головы руками и глядя куда-то в одну точку. Хвосты у всех были разные: тёмно-синие, как ночное небо, зелёные, как молодая трава, серебристые, будто только что выловленная рыба, и почти чёрные, сливающиеся с глубиной, но все до одного мощные, мускулистые, созданные для того, чтобы рассекать воду на огромной скорости, уходя от опасности или догоняя добычу. И у каждой, по бокам, чуть ниже рёбер, мерцали в темноте светящиеся точки. У кого ярче, у кого тусклее, но все они пульсировали в такт дыханию, создавая причудливый живой узор, будто под водой зажглась тысяча маленьких звёздочек, которые то разгорались, то затухали. Кожа у всех была бледная, почти прозрачная, с тем самым голубоватым отливом, который выдавал в них детей северных вод, веками не видевших жаркого солнца.

Кто-то из молодых русалок играл, гоняясь за светящимися рыбками, которые плавали между камнями. Кто-то расчёсывал длинные волосы костяными гребнями, сидя на валунах и тихо переговариваясь. Кто-то просто дремал, укрывшись собственным хвостом, как тёплым одеялом. Жизнь текла здесь медленно и спокойно, размеренно и привычно, так же как текла она сотни лет, задолго до того, как первые корабли людей появились на горизонте, и задолго до того, как кто-то вообще придумал бояться тех, кто живёт наверху. Но сегодня спокойствия не было.

— Слышали, что Сигрид сказала? — зашептались две молодые русалки, примостившиеся на камне неподалёку от Вивиан. — Люди теперь повсюду. Прямо как тюлени в сезон размножения, только хуже и намного опаснее.

— А вы знаете, что южные русалки закрыли свои воды? — вмешалась третья, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу. — Совсем закрыли, никого не пускают, ни своих, ни чужих.

— Может, и нам так сделать? — подхватила первая, и в её голосе послышался неприкрытый страх, который делал её похожей на маленького напуганного малька. — А то скоро эти люди совсем нас вытеснят. Рыбы станет меньше, шума больше, а если увидят кого, что тогда? Что мы будем делать, когда они приплывут сюда, к нашему дому?

Вивиан слушала этот шёпот, сидя на своём камне, и внутри неё всё кипело и бурлило, как вода в шторм. Она резко подплыла ближе к говорившим, и её огромные чёрные глаза, и без того бездонные, стали ещё темнее от нахлынувших чувств, почти поглотив весь свет вокруг.

— А что там с южными? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем ей хотелось, но она ничего не могла с собой поделать. — Правда закрыли? И сильные они, эти южные? Смогут ли они продержаться, если люди и до них доберутся?

Темноволосая русалка кивнула, внимательно глядя на неё.

— Сильные, очень сильные, — ответила она уверенно. — Говорят, они давно с людьми встречались, не раз и не два, и знают, как от них защищаться. У них вожаки строгие и законы жёсткие. Если кто из своих нарушит, выгоняют в открытые воды, и поминай как звали. А если человек сунется, не возвращается обратно, это точно.

— А я слышала, — вмешалась вдруг Изольда, подплывая ближе и понижая голос до едва слышного шёпота, будто рассказывала страшную тайну, — что одна из южных влюбилась в человека, представляете?

Вивиан замерла. Тонкие бирюзовые узоры на её коже, мерцавшие до этого ровно и спокойно, вдруг вспыхнули ярче, прочертив по бокам тревожные пульсирующие линии. В груди у неё что-то болезненно сжалось, сдавило дыхание, а следом вскипело гневом, который затмил глаза.

— Влюбилась? — переспросила она, и в голосе её послышалось такое презрение и злость, что Изольда даже отплыла назад. — В человека? В этих, которые шумят, мусорят, пугают рыбу, которые лезут в наши воды как к себе домой? Которые убивают наш народ сетями и гарпунами?

Она резко развернулась на месте, взметнув хвостом воду и подняв со дна облачко мути, и уставилась вверх, туда, где сквозь толщу воды едва угадывался размытый силуэт огромного лайнера. Он был далеко, на самой границе видимости, но она видела его своим странным русалочьим чутьём, которое позволяло чувствовать врага за многие мили, чувствовать его приближение ещё до того, как он появлялся на горизонте.

— Что в них такого? — зло прошептала она. — Почему вы хотите их узнать? Там нет нашей глубины, нет нашей свободы. Там только шум, грязь, железо и смерть. Как можно променять это на них? Как можно предать свой народ, свою кровь, свои воды ради какого-то двуногого?

Кровь в ней кипела, поднимаясь горячей волной откуда-то из глубины. Светящиеся точки на боках пульсировали всё быстрее, тело наливалось яростной силой, требующей действия. Ей хотелось метнуться вверх, вцепиться в эту огромную железную махину и...

Она не выдержала.

Вивиан поплыла, стремительно набирая скорость. Вода послушно расступалась перед ней, хвост работал мощно, выталкивая тело вверх, к поверхности, к лайнеру, посмевшему вторгнуться в её воды, её дом, её жизнь. Она не знала, что сделает, когда доберётся, просто плыла, подчиняясь ярости, затмившей разум. Но не успела проплыть и половины пути, как прямо перед ней возник Лу. Пингвинёнок отчаянно работал своими маленькими крыльями, пытаясь удержаться на месте в толще воды, и глядел на неё своими чёрными глазками-бусинками с таким ужасом и мольбой, что она невольно замедлилась. Он ткнулся клювом прямо ей в грудь, прямо в то место, где под бледной кожей билось её сердце, и стал толкать её в обратную сторону изо всех сил.

— Вивиан, успокойся! — кричал он, и голос его был полон страха и отчаяния. — Ты чего? Ты куда поплыла? Там же люди, там опасно, ты что, забыла?

Она остановилась, зависнув в толще воды, и тяжело перевела дыхание, хватая ртом воду. Узоры на коже всё ещё горели ярко, пульсировали тревожно и зло, разрывая темноту бирюзовыми всполохами, но ярость потихоньку отступала, сменяясь обидой.

— Не могу я, Лу, — выдохнула она, глядя на пингвинёнка, и в голосе её звенели слёзы. — Не могу я больше так спокойно смотреть на это. Они ворвались в наши воды, понимаешь? Это наши воды! Здесь мы жили всегда, здесь плавали наши матери и матери наших матерей, а они приходят и исследуют, охотятся, будто имеют на это полное право. Даже если мы закроем воды, они всё равно будут лезть, потому что им мало, им всегда и всего мало.

Она замолчала, глядя вверх на тёмный размытый силуэт лайнера, который медленно плыл куда-то по поверхности, разрезая воду своим огромным корпусом, и даже не подозревал, что внизу, в чёрной ледяной глубине, кто-то ненавидит его каждой клеточкой своего тела, каждой светящейся точкой на коже, каждым ударом сердца.