Дьяволы (The Devils)

Могилу для своих надежд и амбиций. Могилу для того человека, которым он когда-то был. Очень крошечную, разумеется, но ведь и его статус нынче так сильно съежился.

Он поднял тяжелые руки, чтобы начать жестикулировать, и не мог не заметить грязь под потрескавшимися ногтями, размазанную по покрытым струпьями пальцам, въевшуюся в линии его пятнистых ладоней, воспаленные шрамы там, где он, будучи в Венеции, попытался и эффектно потерпел неудачу выжечь связывание со своего запястья. Когда-то у него были такие красивые руки.

— Если мы найдем Алексию, — пробормотал он, — что потом? — Доставим ее в Трою, — сказал Якоб со свойственной ему прямолинейностью кувалды. — Бросая вызов лишениям и голоду, сражаясь с ее еще более смертоносными кузенами, нечестивыми результатами безумных экспериментов Евдоксии, а также всевозможными колдунами, наемниками и монстрами?

— Более чем вероятно, — отозвался барон. — Без благодарности, награды или надежды на освобождение. — Могу вас заверить, меня благодарят нечасто, — проворчала Батист. — Нисходящая спираль, — произнес Бальтазар, — омерзительных унижений. — Такова работа, — прорычал Якоб.

— Если меня и не держат в плену в буквальной темнице без света, мне всё равно грозит пожизненное заключение в метафорической камере-одиночке папского связывания, в рабстве у прихотей десятилетней девчонки. — Она повзрослеет, — радостно заметил барон. — Быть в рабстве у прихотей тринадцатилетней кажется мне ничуть не лучше. — Вероятно, даже куда хуже, — сказала Батист. — Но ты далеко не первый, кто оказался в таком положении.

— Как вы предельно ясно дали понять. — Бальтазар медленно поднялся, стряхивая хотя бы часть грязи с ладоней. — Целая вереница чернокнижников, ведьм и волшебников прошла через Часовню Святой Целесообразности к славе, богатству и успеху. — Он окинул взглядом ничего не выражающие лица трех своих коллег. — О, постойте, простите, они же все мертвы.

Батист нетерпеливо потерла затылок. — Ты был осужден Небесным Хором. Какая у тебя альтернатива?

— Альтернатива? — Бальтазар грустно улыбнулся. — Честно говоря, я обдумывал именно этот вопрос с тех пор, как мой жалкий провал в попытке сломать связывание Папы в Венеции наложился на мой жалкий провал в попытке сломать связывание Папы в дороге. — Именно сейчас он почувствовал его знакомую тягу, мерзкий спазм тошноты, едкий вкус желчи, словно оно решило провернуть нож его отчаяния в этот самый низкий момент. — Я раб глупцов, банкет для вшей, шутка на потеху кретинам. Всё, что я когда-то ценил, было у меня украдено. Мои книги. Мое достоинство. Моя свобода. Мое будущее.

— Это трагичная история, — сказала Батист, рассматривая свои ногти. — Но есть ли в ней суть? — спросил Якоб.

— У меня ничего не осталось. — Бальтазар повернулся к самым высоким камням: два огромных вертикальных монолита с третьим, балансирующим на них сверху, образовывали грубые врата, сквозь которые сейчас светило заходящее солнце. Здесь, на слиянии каналов, в этом месте, где граница между мирами была истончена до предела. — А значит... мне больше нечего терять.

Он вскинул руки высоко вверх, делая своими грязными пальцами знак призыва, форму приветствия. В этом не было особой необходимости, но зачем вообще быть магом, если нельзя позволить себе толику театральности?

— Постойте... — пробормотал барон Рикард; гладкая кожа на его лбу наморщилась. — Что вы дела... И Бальтазар произнес имя.

Существуют, разумеется, весьма веские причины, почему демонология является самым внушающим страх и ненавистным из всех Черных Искусств. Даже самые могущественные ее практики, начиная с Ведьм-Инженеров Карфагена и ниже, частенько уничтожали самих себя, не стесняясь прихватывать с собой изрядное количество невинных свидетелей, животных, городов и целых сельских округов. Насильно втянуть в мир смертных даже самую ничтожную адскую сущность и подчинить ее своей воле, даже при самой кропотливой подготовке — задача, чреватая огромной опасностью.

Но чтобы привести демона, который хочет прийти? Для этого нужно лишь встать в правильном месте... и попросить.

Выражение лица барона Рикарда в одно мгновение сменилось абсолютным ужасом. — Нет—! Но было слишком поздно.

Дверь между мирами распахнулась, и солнце погасло. Дневной свет и всё, что находилось за краем стоячих камней, в одно мгновение было стерто. Дверь между мирами распахнулась на высоту в три человеческих роста, и всё же ей пришлось пригнуться, чтобы пройти.

Бальтазар успел уловить лишь мимолетный проблеск. Всё, что он осмелился уловить, прежде чем вперить слезящиеся глаза в землю. Намек на гигантские рога о двадцати девяти отростках, черные, как фосфоресцирующие чернила, черные, как переливающееся масло, увешанные перстнями, серьгами и браслетами, украшенные сверкающими цепями, искрящиеся жемчугом и драгоценностями, подношениями, выкупами и жертвами от каждой культуры под ночным небом.

Чтобы привести демона, который хочет прийти, нужно только попросить. Именно тогда, когда они прибывают, и начинаются твои проблемы.

С бульканьем отчаянного ужаса Батист рухнула на колени, закрыв лицо руками, перекатилась на бок и свернулась в дрожащий клубок. Якоб застыл как вкопанный, с отвисшей челюстью; шрамы резко выделялись на его щеках, ставших еще более бескровными, чем обычно.

Лишь барон Рикард сохранил дар речи. — Остановись, глупец, — ахнул он, прикрыв глаза одной рукой, а другую выставив вперед, словно пытаясь защититься от нечестивого зрелища, — отправь ее обратно! Запечатай дверь... — Его голос становился всё выше и выше, пока не превратился в писк, а затем наступила тишина, тишина абсолютная и полная, в которой не было ни жужжания пчелы, ни крика птицы, ни шелеста ветра в траве. И словно ледяное море, прорывающееся сквозь пробитый корпус корабля, демон заговорила.

— Я... приглашена. — Ее голос был подобен далекому грому. — Хочешь отозвать приглашение, ты, паразит, опарыш, пиявка? Хочешь изгнать меня? Ты, самонадеянная пустышка? — Нет, — ахнул барон. — О, нет.

— Я Шаксеп, Герцог Низа. Моя алчность — это голод. Моя зависть — чума. Моя похоть — потоп. Моя ярость — ураган.

Последнее слово ударило близкой молнией, и демон распахнула свои могучие крылья, ввергнув камни в еще более глубокую тьму; порыв пахнущего медом ветра ударил Бальтазара в лицо, выбивая жалящие слезы из глаз, заставляя его хватать ртом воздух, пока черные перья и золотая пыль осыпались к его ногам, и сквозь охвативший его абсолютный ужас он начал задаваться вопросом: а была ли эта идея такой уж удачной?

— Я буду молчать, — заскулил барон Рикард.

— Отличный выбор, — промурлыкала демон; ее удовлетворение было едва ли не страшнее ее гнева, и хотя слезящиеся глаза Бальтазара были прикованы к земле, он почувствовал, как ее взгляд обратился на него, и его колени задрожали. — Итак, Бальтазар Шам Ивам Дракси... к делу.

Послышались шаги, мягкие и медленные, и при каждом шаге раздавался тихий хруст и треск промерзшей травы. — Ты осмелился призвать меня, и я соизволила ответить. Знай, что ты балансируешь на краю гибели. Знай, что ты торгуешься с бесконечностью. Знай, что само твое существование висит на волоске. Итак... — Она остановилась перед ним; ее крылья щелкнули и зашуршали, когда она сложила их, драгоценности на рогах звякнули и загремели, а затем замерли, и воцарилась тишина. — Чего тебе нужно?

Бальтазар облизал губы. Он, о чем вряд ли стоило упоминать, был человеком, всегда тщательно подбирающим слова. — Я ищу вашей... — Разве мать не учила тебя манерам? — Я никогда не знал своей матери, — прошептал он. — Это многое объясняет. Когда просишь об одолжении, смотри на меня.