Страница 92 из 161
— Ой-ой, — пробормотал барон Рикард, приподнимаясь на локтях. До этого он лежал на траве, заложив руки за голову, и наблюдал за облаками.
Вокруг камней стражники, уже отбросившие мысли об убийствах и предвкушавшие спокойный вечер, тревожно зашевелились. Закованные в латные рукавицы кулаки сжались на рукоятях, проскользнули в ремни щитов, ослабили клинки в ножнах.
— Ой-ой, — пробормотал Якоб. Наступает такой момент. Переломная точка, после которой события могут развиваться только в одном направлении. Он чувствовал приближение насилия так, как старый моряк чует шторм за пару вдохов до того, как дождь забарабанит по палубе.
— Меня не устроит ничего, кроме твоей безоговорочной капитуляции! — проревел граф, огибая край стола и делая шаг к жене. За его спиной один из его офицеров нервно поднял руку в сторону выстроенных на холме войск, готовый дать сигнал к атаке.
— Капитуляции? — усмехнулась графиня, делая шаг навстречу мужу. — Ха! Я раздавлю тебя своим каблуком!
Вооруженные свиты почти незаметно придвинулись ближе. Невооруженные свиты почти незаметно попятились. — Ой-ой, — сказала Батист.
— Ты будешь умолять о пощаде! — прорычал граф Радосав. — Ты будешь визжать, моля о прощении! — прошипела графиня Йованка.
Повсюду стискивались зубы, беззвучно шептались молитвы и сжимались задницы. Граф свирепо смотрел на жену сверху вниз, его ноздри величественно раздувались. Графиня злобно смотрела на мужа снизу вверх, ее грудь властно вздымалась.
На одно ужасное мгновение мир затаил дыхание.
А затем та самая птица снова чирикнула, и графиня Йованка схватила мужа за воротник, а он схватил ее за декоративную кирасу, и они сгребли друг друга в крепкие объятия и принялись яростно целоваться, не обращая внимания на священников, свиты, армии и кого бы то ни было еще.
Якоб вскинул брови. — Этого я не ожидал. — Но не для того, кто чувствителен к романтике, — сказал барон Рикард, ложась обратно.
Две свиты коллективно выдохнули. Люди по разные стороны баррикад пожимали друг другу плечами, закатывали глаза. Мечи вернулись в ножны. Кровопролитие было предотвращено. Якоб разжал пальцы на эфесе меча, попытался стряхнуть с них боль и вздохнул с облегчением. Или это было разочарование?
Муж и жена оторвались друг от друга ровно настолько, чтобы заглянуть друг другу в глаза. — Я люблю тебя, придурок, — выплюнула графиня. — Боже мой, я люблю тебя, — прорычал граф.
И они снова принялись целоваться. Синкелл Игнатий посмотрел на матушку Винченцу. — Возможно, нам стоит удалиться в часовню Святой Глории и утрясти последние детали? Матушка Винченца махнула усталой рукой. — Всенепременно.
Батист нахмурилась, глядя на свои пальцы, затем вверх по склону, на собравшиеся армии; ее губы беззвучно шевелились. — Что ты считаешь? — спросил Якоб. — Я высчитываю цену одного человека, кольчуги, алебарды, меча, кинжала, лошади, шатра, еды на несколько месяцев... — Она сдвинула шляпу на затылок. — И задаюсь вопросом, во сколько всё это обошлось.
— Моя жена Лукреция однажды развязала войну, — задумчиво произнес барон Рикард, — вопреки моему совету, смею заметить. Мы сражались, может, с полбитвы в общей сложности, и, так уж вышло, победили, но вся эта затея всё равно оказалась совершенно разорительной. Иногда я думаю о том, какой ремонт мы могли бы сделать за те же деньги, и мне становится так ужасно грустно. — Он поднял руку, словно прикасаясь к чему-то прекрасному. — Там был один дамаст, который я присматривал для драпировок, оттенка алого, который я даже описать не могу, и от которого я был вынужден отказаться. — И он промокнул глаз костяшкой пальца.
Радосав подхватил Йованку на руки, и она обхватила ногами его бедра, зарывшись руками в его волосы; их рты слились в дуэте приглушенных стонов и хрюканья. Он попятился, натолкнувшись на стол; пара кубков опрокинулась, заливая карты вином.
— Эти двое пошли на войну... — Бальтазар рассматривал их со скрещенными на груди руками. — Неся огонь и убийства по всему региону, о котором они должны заботиться, вызывая неисчислимые смерти и разрушения... из-за ссоры влюбленных?
Барон Рикард запрокинул голову, разглядывая плывущие облака. — И после этого они называют монстрами нас.
Моя алчность — это голод
Граф и графиня уехали первыми, предположительно, чтобы предаться сексуальной авантюре, столь же яростной, как и их недавние боевые действия. Бальтазар едва ли мог сказать, что в нем преобладало: отвращение или зависть. Его собственная последняя сексуальная авантюра была смутным воспоминанием и, честно говоря, такой, которую лучше было бы забыть. Слово «авантюра», в сущности, придавало этому конкретному злоключению слишком много достоинства.
Соперничающие священники удалились, всё еще препираясь из-за юридического жаргона в древней купчей; многовековая теологическая, финансовая и политическая вражда между Церквями Востока и Запада была слишком тернистой, чтобы уладить ее в спальне. Стражники разошлись, чтобы объявить о прекращении боевых действий, и по обе стороны долины два вооруженных лагеря постепенно сдулись, как проколотые бурдюки с вином; солдаты ручейками потекли обратно к своему банальному существованию, не обладая достаточным воображением, чтобы осознать выпавшую им привилегию. Слуги наконец увезли стол и тент, тяжело вышагивая вслед за своими господином и госпожой, так что, когда солнце скатилось к холмам и тени от камней удлинились, единственным свидетельством того, что переговоры вообще имели место, был вытоптанный участок травы и шкурки от какого-то экзотического фрукта, которые графиня в какой-то момент отшвырнула в сторону. Бальтазар на мгновение задумался о том, чтобы подобрать их и выскрести остатки зубами, но решил, что это все-таки ниже его достоинства, даже если эта конкретная планка опустилась настолько низко, что стала практически подземной.
Словно желая подчеркнуть именно эту мысль, Батист ткнула Бальтазара носком сапога, как пастушка — упрямого козла. — Значит, пора выслеживать нашу сбежавшую принцессу? — Она взглянула на Якоба, мрачно скрестившего руки на груди, и барона Рикарда, прислонившегося к одному из стоячих камней и ковырявшегося в клыках заостренной веточкой. — Сомневаюсь, что кого-то здесь смутит толика Черного Искусства.
— Весьма маловероятно. — Бальтазар устало поднялся, стряхивая влагу с прилипшего зада своих мертвецких штанов, и вздохнул. По правде говоря, это было больше похоже на стон.
Раньше подготовка к ритуалу, каким бы заурядным он ни был, стала бы для него источником почти безграничного восторга. Каковы риски, какие сложности предстоят? Как их можно минимизировать, преодолеть? Какова наиболее эффективная форма слов, наиболее мощное расположение символов, наиболее элегантный набор жестов? Магия не просто как практическая наука, но как искусство, как зрелище, как высшая форма самовыражения!
Теперь же он не чувствовал ничего, кроме легкого раздражения, гложущего отвращения к тому, как низко он пал, и, разумеется, вечно присутствующей тошнотворной тяги связывания.
— Мне понадобится что-то с острием, — сказал он, а затем, когда Батист и Якоб одновременно потянулись за своими орудиями смерти, добавил: — Что-то, что будет плавать в воде, а еще лучше — в молоке. Стрелка для нашего компаса.
Барон Рикард поднял свою щепку. — Как насчет этого? — Вампирская зубочистка. — Бальтазар без всякого энтузиазма выудил ее у него из пальцев. — Мрачно, но вполне уместно, полагаю. — И что потом? — спросил Якоб.
— Мы ее похороним. — Бальтазар опустился на колени в самом центре круга и принялся рвать траву пальцами, выкапывая в сырой земле крошечную могилку, в несколько дюймов длиной и несколько дюймов глубиной.