Дьяволы (The Devils)

День Святого Эльфрика

Шло пятнадцатое число месяца Верности, и брат Диас опаздывал на аудиенцию к Его Святейшеству Папе.

— Проклятье, — раздраженно бормотал он, пока его едва ползущую карету толкала процессия стенающих флагеллантов: их спины были исполосованы в кровь, лица залиты слезами экстаза, и всю эту процессию они подгоняли кнутами под знаменем с лаконичной надписью «Покайся». В чем именно следовало каяться, не уточнялось. У каждого ведь найдется грешок, не так ли?

— Да чтоб тебя. — Пусть это и не входило в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда гордился своей пунктуальностью. Он заложил целых пять часов на дорогу от постоялого двора до места встречи, будучи уверенным, что у него останется еще как минимум два, чтобы благочестиво полюбоваться статуями старших святых перед Небесным Дворцом. В конце концов, говорили, что все дороги в Святом Городе ведут туда.

Только теперь казалось, что все дороги в Святом Городе ведут по кругу, бесконечно петляя в холодных лабиринтах, кишащих невообразимым множеством паломников, проституток, мечтателей, интриганов, скупщиков реликвий, торговцев индульгенциями, искателей чудес, проповедников и фанатиков, ловкачей и мошенников, проституток, воров, купцов и ростовщиков, солдат и головорезов, поразительным количеством живого скота, калеками, проститутками, искалеченными проститутками... он уже упоминал проституток? Они превосходили численностью священников примерно двадцать к одному. Их кричащее присутствие в самом благословенном сердце Церкви, когда они хрипло выкрикивали жаркие посулы и выставляли покрытые гусиной кожей конечности на безразличный мороз, было, конечно, шокирующим и, несомненно, позорным, но в то же время пробуждало желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Он был вынужден поправить рясу и обратить взор к небесам. Ну, или во всяком случае к трясущемуся потолку своей кареты.

Именно из-за подобных вещей он изначально и влип в неприятности.

— Проклятье! — Он опустил стекло и высунул голову в морозный воздух. Какофония гимнов и зазываний, торгов и мольб о прощении — вкупе с вонью древесного дыма, дешевых благовоний и близлежащего рыбного рынка — мгновенно утроилась, оставив его в сомнениях: закрывать уши или нос, пока он орал на кучера. — Я опоздаю!

— Не удивлюсь, — ответил тот с усталой покорностью, словно был сторонним зевакой, а не человеком, содравшим непомерную плату за доставку брата Диаса на самую важную встречу в его жизни. — Сегодня День Святого Эльфрика, брат.

— И что?

— Его мощи подняли на шпиль Церкви Непорочного Умиротворения и выставили напоказ страждущим. Говорят, они исцеляют от подагры.

Это объясняло обилие хромых, тростей и инвалидных кресел в толпе. Неужели это не могла быть золотуха, или непрекращающаяся икота, или какая-нибудь другая хворь, оставляющая больным возможность отпрыгивать с пути мчащейся кареты?

— Разве нет другого маршрута?! — провизжал брат Диас сквозь галдеж.

— Сотни, — кучер вяло пожал плечами, указывая на кишащую толпу. — Но День Святого Эльфрика сегодня везде.

Колокола, призывающие к полуденной молитве, начали эхом разноситься над городом: сперва неуверенное треньканье из придорожных часовен, затем всё переросло в нестройный лязг, когда каждая капелла, церковь и собор добавили свой собственный неистовый трезвон, соревнуясь за то, чтобы затащить паломников в свои двери, усадить на скамьи и подвести к тарелкам для пожертвований.

Карета дернулась вперед, окатив брата Диаса волной облегчения, а затем тут же замерла, ввергнув его в отчаяние. Неподалеку двое оборванных священников из конкурирующих нищенствующих орденов, поднятые на телескопических выдвижных кафедрах и опасно раскачивающиеся над толпой со стоном истязаемых механизмов, брызгали слюной, яростно споря о точном значении призыва Спасителя к вежливости.

— Проклятье! — Вся эта работа по подсиживанию братьев в монастыре. Все эти усилия, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Все его хвастовство о том, что его вызвали в Святой Город, выделили как особенного, избрали для великого будущего.

И вот где умрут его амбиции. Похороненные в карете, застрявшей в людском болоте, на узкой площади, названной в честь святого, о котором никто никогда не слышал, холодной, как ледник, суетливой, как скотобойня, и мерзкой, как сортир, между расписным загоном, набитым лицензированными нищими, и липовым помостом для публичных наказаний, на котором стайка детей сжигала набитые соломой чучела эльфов.

Брат Диас смотрел, как они избивают остроухих, острозубых кукол, выбивая снопы искр, пока зрители снисходительно аплодировали. Эльфы есть эльфы, конечно, и уж точно лучше их сжигать, чем нет, но было что-то тревожное в этих пухлых детских личиках, сияющих жестоким восторгом. Теология никогда не была его сильной стороной, но он был достаточно уверен, что Спаситель много говорил о милосердии.

Бережливость определенно входила в число Двенадцати Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, обходя нищих у монастырских ворот десятой дорогой. Но иногда нужно вложиться, чтобы получить прибыль. Он снова высунулся в окно, чтобы наорать на возницу.

— Обещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и я заплачу вдвое!

— Это Святой Город, брат. — Кучер даже не потрудился пожать плечами. — Здесь только безумцы раздают обещания.

Брат Диас нырнул обратно внутрь, слезы защипали глаза. Он сполз с сиденья на одно колено, вытащил пузырек, который носил на шее — его старинное серебро было отполировано веками трения о кожу его предков.

— О, Блаженная Святая Беатриса, — пробормотал он, отчаянно сжимая фиал, — святая мученица и хранительница сандалии нашего Спасителя, я прошу лишь об одном: доставь меня на эту сраную аудиенцию к Папе вовремя!

Он тут же пожалел, что выругался в молитве, и начертил знак круга на груди, но пока он собирался с духом, чтобы в качестве покаяния ущипнуть себя за сосок, Святая Беатриса выразила свое недовольство.

На крышу обрушился мощный удар, карета подпрыгнула, и брата Диаса с силой швырнуло вперед; его отчаянный вскрик оборвался, когда переднее сиденье врезалось ему прямо в рот.

Как это бывает

Алекс идеально выполнила прыжок из окна на крышу кареты, перекатилась мягко, как по маслу, и вскочила на ноги, как конфетка, но запорола куда более простой прыжок с крыши на землю: подвернула лодыжку, потеряв равновесие, вломилась в толпу, отскочила, вписавшись ртом в покрытый навозом бок осла, и растянулась в сточной канаве.

Осел был крайне возмущен, а его хозяин — еще больше. Алекс не могла разобрать, что именно он вопил сквозь завывания проходящих мимо кающихся, но слова явно были не из лестных.

— Иди на хер! — завопила она в ответ. Из кареты на нее пялился монах с окровавленным ртом и тем выражением потной паники, которое бывает у туристов в Святом Городе, поэтому она рявкнула: — И ты тоже иди на хер! Идите на хер оба! — добавила она уже без особого энтузиазма, ковыляя прочь.

В конце концов, ругаться можно бесплатно.

Она сдернула молитвенный плат с прилавка, пока торговец отвернулся — что в ее понимании было не столько кражей, сколько признаком хороших рефлексов, — намотала его на голову на манер шарфа и затесалась в толпу кающихся, стараясь стонать как можно жалобнее. Это было несложно, учитывая пульсирующую боль в ноге и покалывание опасности на затылке. Она воздела руки к зазубренной полоске синего неба между неровными крышами и беззвучно зашептала пламенную молитву об избавлении. На этот раз она почти в нее верила.

Вот так оно обычно и бывает. Начинаешь вечер в поисках веселья, а заканчиваешь утро мольбами о прощении.