Дьяволы (The Devils)

— Приступим к делу, — прорычал Радосав, спрыгивая с седла, поправляя усыпанный драгоценными камнями пояс с мечом и широким шагом направляясь к столу.

Графиня Йованка щелкнула пальцами. Один лакей бросился на четвереньки, подставляя спину в качестве ступеньки. Двое других предложили руки, чтобы снять графиню с седла, словно миниатюрного ангела с небес, в то время как пара фрейлин подхватила углы ее шлейфа, позволяя ему скользить по траве, пока она плыла к столу.

— Они устраивают из этого настоящее представление, — пробормотал Бальтазар. — О, это еще цветочки, — ответила Батист. — Видел бы ты мирные переговоры между королевами-близняшками Франкии и императором Бургундии. Они длились три месяца. — И ты там была? — Нейтральным наблюдателем от герцогини Аквитанской.

Бальтазар кисло покачал головой. — Тебе всегда нужно переплюнуть остальных, да? — Мне не нужно. — Батист скромно обмахнулась шляпой, отчего ее непослушные кудри затрепетали. — Оно как-то само всегда так выходит.

Граф Радосав с гулким стуком упер кулаки в перчатках в отполированную столешницу, свирепо глядя снизу вверх и презрительно кривя губы. Графиня Йованка осмотрела свои ногти, вздохнула, а затем с властным вскидыванием головы встретила его взгляд собственной, не менее грозной усмешкой.

— Муж, — прошипела она. — Жена, — прорычал граф.

Бальтазар нахмурился. — Погодите... что?

— Погодите... что? — крякнул Якоб.

Он сбился со счета, сколько раз стоял на страже во время переговоров. Часто — разочарованный прекращением боев. Иногда — пытаясь развязать их снова. Но он никогда еще не присутствовал на мирных переговорах между супружеской четой.

Барон Рикард вскинул брови. — Я думал, все в курсе. — Некоторые из нас не так чувствительны к романтике, — пробормотал Якоб, с горечью добавив: — Недостаток практики, возможно...

— Я всегда был болезненно чувствителен к романтике, — произнес барон, пока Радосав плюхался на стул и хмуро смотрел на жену. — И это, как я чую, один из тех романов, где едва ли можно понять, где заканчивается любовь и начинается ненависть. — Графиня Йованка присела на стул напротив и свысока уставилась на мужа. — Мы с Лукрецией были в точности такими же. Как кошка с собакой, как говорится, но с домом побольше и куда более масштабным побочным ущербом. Столько разногласий. Такие апокалиптические ссоры! Но примирения... — Барон Рикард закрыл глаза. — Она была безжалостной, безрассудной, эгоистичной змеей. Боже, как мне ее не хватает.

Раздался глухой стук: синкелл Игнатий сбросил на стол стопку переплетенных в кожу фолиантов, а матушка Винченца развернула огромную карту.

— Сдается мне, они здесь надолго. — Якоб скрестил руки на груди, перенося вес с одной ноги на другую в тщетной попытке унять боль в бедрах.

— Единственное, что Церкви Востока и Запада предпочитают реальному звону оружия — это затяжные юридические дрязги, — сказал барон Рикард. — Но смотрите на вещи позитивно. — Здесь есть позитивная сторона? Вампир наклонился, чтобы прошептать: — Вряд ли у кого-то из нас двоих закончится время.

День тянулся. Солнце поднималось. Тень от тента ползла по траве, документы расползались по столу, пока два священника ожесточенно бились за каждую деталь; выпады и парирования их словесной дуэли перемежались шипящими комментариями графини Йованки и лающим несогласием графа Радосава. Обе Церкви могли сколько угодно восхвалять милосердие Спасительницы со своих кафедр, но за столом переговоров они не собирались ничего отдавать даром.

Граф Радосав велел принести себе вина, выпил, стал еще более мрачным, затем устал пить в одиночку и велел принести вина для всех. Якоб был связан обетом трезвости, поэтому отказался, как и всегда, и смотрел, как пьют остальные, как и всегда, и горько сожалел о своих обетах. Как и всегда.

Его настроение ни капли не улучшилось, зато у всех остальных оно начало смягчаться. Стражники перестали стоять по стойке смирно, затем прислонились к камням, затем развалились на траве, отложив оружие, затем шлемы, а затем начали смешиваться и приветствовать старых товарищей по ту сторону.

— Якоб, старый ты ублюдок! — окликнула его Батист, подходя вразвалочку и обмахиваясь шляпой. — Какая встреча. — Батист. — Якоб кивнул ровно настолько, насколько позволила его затекшая шея. — Рад, что ты жива.

Некоторое время они молчали, наблюдая, как матушка Винченца набрасывает границу на своей карте, а синкелл Игнатий вскидывает руки в знак отвращения.

— В этот момент ты должна сказать, что рада, что я жив, — произнес Якоб. Батист пожала плечами. — Ты всегда жив. Как тебя занесло в свиту графа? — Как обычно. Брошен умирать в одной из его труповозок, а затем вампир уговорил его взять меня. А как ты оказалась на службе у графини? — О, она моя старая подруга.

— У тебя всегда было много друзей, — сказал Якоб, изо всех сил стараясь не звучать завистливо. — И всё равно — какая удача наткнуться на одного из них здесь. — Тебе всегда везло, — сказал Якоб, изо всех сил стараясь не звучать завистливо.

— То, что ты называешь удачей, я называю тщательной подготовкой, здоровой осторожностью и правилом никогда не подставлять шею. — Мы — Часовня Святой Целесообразности. Наши шеи всегда подставлены. — Якоб взглянул на Бальтазара, который свирепо смотрел на свое обожженное запястье с самым кислым выражением лица, какое только можно вообразить. — Я смотрю, вы сохранили нашему магу жизнь.

— С ним было непросто. Еще пара дней, и я бы, возможно, убила его сама. — Никто бы тебя не осудил. — Якоб понизил голос. — Если его связывание беспокоит его, значит, принцесса Алексия должна быть жива.

— Судя по всему, так оно и есть, — пробормотала Батист. — Он думает, что сможет провести ритуал, чтобы выследить ее. Здесь. У камней. — И ты рассчитываешь на него? — А какой у нас выбор? — Столько же, сколько и всегда, — сказал Якоб. — То есть никакого. — Мы — Часовня Святой Целесообразности, — сказала Батист. — У нас никогда нет выбора.

— Далее... — Перо матушки Винченцы заскрипело, вычеркивая очередной пункт из ее длинного списка, — ...у нас вопрос о спорном пастбище между рекой и святилищем Святого Петара Слепого...

Графиня Йованка выпрямилась. — Я хочу это пастбище! — Ваше Превосходительство? — Синкелл Игнатий провел испачканным в чернилах пальцем по списку в гроссбухе. — Оно не имеет никакого значения. От силы двенадцать рудов земли в общей сложности...

— Оно имеет... — Графиня взглянула на мужа. — Сентиментальную ценность.

Граф Радосав отставил кубок. — Мы там познакомились. На берегу растут старые ивы. — Его лицо смягчилось, самую малость. — Очаровательное местечко.

Графиня Йованка сглотнула. — Ты говорил мне, что это было любимое место твоей матери. — Она хотела быть похороненной там, но...

Графиня нежно положила руку Игнатию на рукав. — Я бы хотела получить это пастбище... — мягко произнесла она, глядя на мужа через стол. — Чтобы я могла приказать срубить ивы и сжечь их. — Она оскалила зубы и выплюнула слова: — Точно так же, как ты сжег мой город, ты, кусок дерьма!

— Спасительница, помоги нам, — простонала Батист, пряча лицо в ладонях.

— Будьте вы прокляты, мадам! — взорвался граф, вскакивая так резко, что его стул отлетел назад. — Как вообще можно заключить мир с такой проклятой гарпией!

— Будьте вы прокляты, сударь! — завизжала графиня, рубанув рукой воздух и едва не заехав одному из своих стражников по лицу. — Я не могу пойти на уступки такому мешку желчи! — Она оттолкнула синкелла Игнатия и властно зашагала вдоль стола, пока ее служанки спотыкались друг о друга, пытаясь поймать ее шлейф.

— Давайте все сохранять спокойствие... — взмолилась матушка Винченца, но граф отшвырнул ее плечом, обходя стол с прикованным к жене взглядом.