Страница 85 из 161
Священник склонил голову. — Я вынужден осудить вашу лексику, но с сутью, к моему сожалению, не могу не согласиться.
— Тиран для подчиненных, подхалим для начальства, а для равных себе — самый высокомерный, упрямый, перечащий... ургх, ургх! — Она изобразила, как сует два пальца в рот. — Его требования, его споры — мой фруктовый сад, мое пшеничное поле, моя деревня! Клянусь, дай ему весь мир, он захочет еще. И теперь он пошел на меня войной! Или я на него, одно из двух, возмутительный ублюдок! Этот человек просто не понимает слова «нет» или слова «шутка», хотя он, по всей видимости, понял слова «высокомерный кусок дерьма», потому что то мое последнее письмо не улучшило его настроения.
Она уставилась на Бальтазара, словно ожидая реакции. Он откашлялся. — Отвратительный олух, недостойный даже презрения дворянки вашего калибра. Буду надеяться на вашу сокрушительную победу.
— Хм. — Она изучала его еще мгновение, затем зашагала дальше. — Твой Дракси не произвел особого первого впечатления, но он начинает мне нравиться. Вы направляетесь к стоячим камням?
— Именно так... — Бальтазару пришлось проглотить очередной приступ тошноты. — И время в некотором роде играет роль...
— На самом деле, вы уже очень близко. Я могу показать вам дорогу. — И графиня направилась между шатрами к ряду заостренных кольев на краю лагеря. — Хотя вы можете столкнуться с некоторыми... трудностями на пути к ним.
— Поверьте мне, когда я говорю, что мы уже преодолели весьма значительные трудности, — заметил Бальтазар, на цыпочках пробираясь по грязи, чтобы встать рядом с ней. — Я искренне верю, что нет ничего, с чем мы не могли бы... — А, — сказала Батист.
Земля полого спускалась в неглубокую долину, испещренную пятнами осоки, по которой были разбросаны овцы — или, возможно, козы, есть ли разница? На противоположном склоне была вбита такая же линия кольев. За ней виднелись ряды шатров, над которыми трепетали вымпелы, дым от походных костров лениво плыл в вечернее небо, сталь поблескивала в лучах заката. Лагерь армии графа Радосава, как предположил Бальтазар.
А там, на ничейной земле между двумя сторонами, находилось двойное кольцо стоячих камней — маленьких снаружи, больших внутри; парочка из них за долгие века повалилась, словно выбитые зубы из улыбки. Находившееся в радиусе полета стрелы для двух противоборствующих армий, насчитывавших по несколько тысяч человек каждая, и в идеальном эпицентре того, что в какой-то момент грядущего дня с огромной вероятностью превратится в кипящее поле боя.
Бальтазар потер переносицу и издал долгий вздох. — Да чтоб... тебя, — пробормотал он.
Знаменитый своим миролюбием
— Вон она, — выдохнул граф Радосав, свирепо глядя через долину на порядки противника, — почти так близко, что можно дотянуться рукой. — И он втер кулак в перчатке в ладонь в перчатке. — Если повезет, завтра будет битва.
Его рыцари наперебой издавали самые грубые кряканья согласия и принимали самые мужественные позы, в то время как матушка Винченца и трое монахов, которых она держала при себе, чтобы таскать все реликварии, воинственно кивали.
Барон Рикард наклонился поближе к Якобу. — Не уверен, что битва нам на руку, — пробормотал он.
— Да, — сказал Якоб. Благосклонность такого человека, как граф Радосав, была тонкой нитью, на которую можно было возлагать надежды даже в лучшие времена. А уж в битве он вполне мог проиграть, умереть или увязнуть в кровавой патовой ситуации, и в итоге оказаться не в том положении, чтобы кому-то помочь. Даже если он одержит сокрушительную победу, придется разбираться с пленными, диктовать условия и пожинать небывалый урожай злорадства. Якоб видел это сотни раз. Благие намерения могут быть похоронены на кладбище поражений, но они ничуть не реже тонут в болоте победы.
В случае битвы их надежды на поиск принцессы Алексии, скорее всего, станут первой потерей. — Мир был бы лучше для всех.
Барон улыбнулся. — Ах, знаменитый своим миролюбием Якоб из Торна вновь ищет пути к прекращению боевых действий.
У матушки Винченцы была иная точка зрения. — Победа предрешена! — пропела она небесам. — Чистота вашего дела освящена самой архиепископом Изабеллой. Вы в ее молитвах, в соборе Рагузы, на рассвете, в полдень и на закате. — И ее монахи очертили круги на груди, перебрали свои реликвии и пробормотали имена благосклонных святых.
Якоб глубоко вздохнул и шагнул вперед. — Какое утешение знать, что все солдаты, которые умрут завтра, сделают это с санкции Церкви и достигнут врат рая очищенными от грехов.
Граф Радосав нахмурился, глядя на него. — Вы ожидаете потерь?
Якоб свирепо посмотрел через долину. Длинные склоны, поросшие влажной травой. Разбросанные там и сям козы. Туман в низине и стоячие камни, проглядывающие сквозь него. Когда он счел, что все взгляды устремлены на него, а тишина затянулась достаточно, чтобы придать его словам вес, он заговорил.
— Я знал многих могущественных людей, Ваше Превосходительство. Императоров и королей. Сражался за одних. Против других. Людей, которые направляли ход истории. Таких людей, как вы. — Граф Радосав сделал вид, что ему не польстило, но вышло у него это из рук вон плохо. Люди, рожденные в мире и привилегиях, часто жаждут одобрения тех, кто склонен к насилию. На это Якоб и рассчитывал. — Проблема тех, кого сильно любят... или сильно боятся... в том, что никто не скажет им суровую правду.
Граф окинул взглядом свою стайку военных подхалимов. — Но вы скажете? — Я дал обет честности. У меня нет иного выбора, кроме как быть прямолинейным.
— Тогда говорите честно. Я требую этого!
— Битва — это всегда авантюра. — Якоб сделал долгий вдох и позволил ему вырваться со вздохом. Время, возможно, высосало его силы и притупило чувства, но его вздох лишь прибавил в хриплом достоинстве. — Но при текущем положении дел... мне не нравятся ваши шансы.
Лицо матушки Винченцы потемнело, пока офицеры бормотали и возмущенно фыркали, но граф поднял руку, призывая их к тишине. — С чего бы это?
— Я был в вашем полевом госпитале. Слышал, как солдаты разговаривают без свидетелей. Они восхищаются вами и вашим делом, но кампания затянулась, а припасы на исходе. Их ряды поредели от ран и болезней. Откровенно говоря, они хотят домой.
— Люди графини Йованки ничуть не свежее!
Якоб бросил взгляд на скверно поставленные шатры Радосава, а затем через долину на их противников. — На мой взгляд, ее лагерь выглядит очень организованным. Признак хорошего морального духа и достатка в провизии.
Пылкие молодые рыцари зашептались о трусости — именно этим словом пылкие молодые рыцари обычно описывают здравый смысл, — но некоторые бойцы постарше начали согласно бормотать.
Матушка Винченца издала расстроенное кудахтанье. — Граф Радосав, я знаю вас как благочестивого сына Церкви, неустрашимого воина в деле Папы. Графиня Йованка заручилась поддержкой раскольников и отступников! Нельзя допустить, чтобы ее восточные ереси устояли!
— Мир вывернулся наизнанку, — пробормотал барон Рикард. — Священница ратует за войну, рыцарь — за мир.
Матушка Винченца махнула в сторону одного из своих монахов, который нес на шесте нечто вроде позолоченного фонаря, но со сморщенным мозгом внутри вместо свечи. — Реликвии святых Василия и Григория гордо высятся среди вашего войска! Как можно сомневаться в победе при такой божественной поддержке?
— Опираясь на мой опыт войн... — Якоб подумал, что при данных обстоятельствах Батист не будет против, если он позаимствует у нее одну из ее фишек, — ...а он у меня весьма обширен... святые всегда на стороне тех, у кого больше численность, лучше снаряжение и выгоднее позиция.