Дьяволы (The Devils)

— Не всегда можно выбирать себе попутчиков, — пробормотала Батист сквозь травинку, несколько многозначительно.

— Не сомневаюсь, что некоторые из нас процветают в убожестве, — огрызнулся он, — но я не создан для того, чтобы спать в кустах, испражняться в канавах и питаться белками!

— Тебе не нравятся белки? Мог бы так и сказать. — Тысячу раз я так и говорил! — Всего тысячу? Казалось, больше. Но ты все равно ее съел.

Бальтазар стиснул зубы. Зубы, в которых вполне могли застрять ошметки белки. В конце концов, он ее съел и, без сомнения, должен был бы восхвалять ту великую изобретательность, с которой она поймала в ловушку это жилистое маленькое создание. Было чертовски увлекательно наблюдать за ней в процессе: такая абсолютно неподвижная, такая идеально сосредоточенная, такая пугающе терпеливая, нежно прикусывающая свою покрытую шрамами губу; моросящий дождь оставлял блестящую росу в кудряшках вокруг ее лица...

Он встряхнулся. Понимание того, что без нее он, весьма вероятно, умер бы от голода, замерз или пал жертвой бандитов здесь, в этом разоренном войной уголке Европы, заставляло его негодование кипеть только сильнее.

— Мы уже должны были добраться до камней, — проворчал он.

— Не стесняйся прокладывать собственный курс, посмотрим, кто доберется первым. — На той развилке нам следовало пойти налево! — Слишком наезженная дорога. Она бы наверняка привела нас прямиком в засаду. Если ты не заметил, тут идет война.

— Несколько разоренных деревень, выжженные виноградники и сгоревшие фермы, не говоря уже о большом поле боя, с трупов на котором мы стянули мою вшивую одежду, вполне недвусмысленно на это намекнули. Пойди мы на последней развилке налево, мы бы уже были на месте!

Батист вынула стебелек изо рта, чтобы говорить свободнее. — Тебе нужно перестать цепляться за мысль, что существует только один правильный путь. Половину времени ты будешь тратить на панику из-за того, что сбился с него, а вторую половину — на возвращение по своим следам, чтобы его найти. Знаешь, в чем твоя проблема?

— В том, что я порабощен этим проклятым связыванием... — он едко рыгнул и злобно почесал обожженное пятно на запястье, — ...и моя жизнь превратилась в череду унизительных отклонений от маршрута, по которому я вообще не желал идти?

— Все это не было бы так больно, не будь ты таким закоснелым. Ты требуешь, чтобы всё прогибалось под твою волю, и объявляешь войну всему, что этого не делает. — Она глубоко вдохнула через нос и с довольным видом выдохнула. — Тебе следует быть как вода. Принимать форму того места, где ты оказался, и извлекать максимум пользы из того, что проплывает мимо.

Она ухмыльнулась, блеснув золотым зубом, и на мгновение Бальтазар задался вопросом: а не может ли улыбка, которую он всегда принимал за насмешку, с таким же успехом быть истолкована как игривое приглашение? Зависело ли это от него самого всё это время — как именно ее воспринимать? И, несмотря на вшей, голод и абсолютно обоснованную ненависть к связыванию, он не смог удержаться и не ухмыльнуться в ответ. Неужели он уловил дразнящий проблеск мира, в котором... он мог бы смотреть на вещи с позитивной стороны? Мира, в котором каждая неудача не обязана быть катастрофой, а каждая небрежная колкость — горьким счетом, который нужно свести. Мира, в котором он мог бы отбросить тщеславие, педантичность и удушающее самолюбие и пуститься в дикие авантюры. Мира, в котором такой мужчина, как он, и такая женщина, как...

— Что? — пробормотала она, сузив глаза. Он открыл рот, чтобы ответить.

— Стоять!

Они выпрыгнули из кустов и выскользнули из-за деревьев, смыкаясь со всех сторон. Солдаты с непреклонными лицами, с натянутыми луками, с наставленными копьями. Возможно, Бальтазар и заметил бы их, не будь он поглощен фантазиями о том, чтобы стать совершенно другим человеком. Возможно, Батист и заметила бы их, если бы не поощряла его обреченную попытку. Но теперь им обоим было уже поздно что-либо замечать. Она окинула солдат взглядом и — предположительно оценив, что ни драка, ни бегство не предлагают убедительных шансов на успех — продемонстрировала располагающую улыбку и медленно подняла руки.

Бальтазар упер руки в бока, уставился в небо и выдавил слова сквозь стиснутые зубы: — Да чтоб тебя!

— Сержант... Бальтазар прижался лицом к решетке. Он прижимался к ней уже некоторое время. Вероятно, у него на лице навсегда отпечатаются эти прутья. Если, конечно, он вообще когда-нибудь покинет эту клетку.

— Сержант...? — Его голос балансировал между жалобным воркованием и раздражительным требованием, но в итоге приобрел совершенно непреднамеренную заискивающую интонацию. — Можно вас на минуточку?

Неотесанный тюремщик оглянулся. — Еще одну?

— Это не более чем искреннее недоразумение. Мы просто проходили мимо, по пути к стоячим камням близ Никшича... — Вы друиды? — Друиды? Нет. Друиды? Ха! Разве мы похожи на друидов?

Мужчина пожал плечами. — Быть друидом — вопрос не внешней атрибутики, а мышления и убеждений.

— Ну... — Это было гораздо проницательнее, чем ожидал Бальтазар. — В этом вы правы, но... — В этом отношении, то же самое можно сказать и о шпионах.

— Шпионы? Нет. Шпионы? Мы? — Бальтазар издал раскат слегка пронзительного смеха. — Разве мы похожи на шпионов?

— Не выглядеть как шпион — именно так шпион бы и выглядел, — заметил сержант, выявив слабое место в аргументации, которое Бальтазар и сам осознал в ту секунду, как слова слетели с его губ.

— Вообще-то, какое-то время я была шпионкой, — вставила Батист.

Бальтазар обернулся и уставился на нее. Она лежала на скамье в глубине камеры, подтянув одно колено и накрыв лицо шляпой. — Серьезно? — возмутился он. — Именно сейчас?

— Во время тех неприятностей с престолонаследием в Саксонии несколько лет назад, но этот образ жизни пришелся мне не по вкусу. — Она сдвинула шляпу, чтобы нахмуриться на затянутый паутиной потолок. — Я хочу сказать, поддерживать даже одну приличную личность и без того достаточно сложно.

Бальтазар и тюремщик мгновение молча смотрели друг на друга, затем мужчина пожал плечами. — Ну, тут она не ошибается.

Возможно, к счастью, в этот момент дверь в подвал с усилием распахнулась, и по ступенькам спустилась женщина. Она была очень маленькой, безупречно одетой в сапфирово-синее платье с эполетами и позолоченной декоративной кирасой, ее золотистые кудри были собраны в сетку, усыпанную жемчугом. Этакий вид генералиссимуса, явившегося на свадьбу своего заклятого врага.

— Графиня Йованка! — рявкнул их тюремщик, вскакивая со стула и вытягиваясь по стойке смирно, в то время как Бальтазар нацепил свою самую подобострастную улыбку. В конце концов, перед ним была та самая высокопоставленная особа, в общении с которыми он чувствовал себя как рыба в воде!

Графиня заглянула в клетку с видом взыскательного гурмана, обнаружившего в своем пудинге отрубленный палец ноги. — И кто это у нас тут?

— Шпионы, осмелюсь предположить. — Графиню сопровождал исключительно высокий, изможденный и лишенный чувства юмора священник; он казался еще более высоким, изможденным и лишенным чувства юмора из-за головного убора, едва не царапавшего потолок подвала, который, вместе с носимым им серебряным колесом с пятью спицами, выдавал в нем высокопоставленного жреца Восточной Церкви.

— Шпионы? Нет, нет. — Казалось, Бальтазар был проклят бесконечно повторять один и тот же разговор со все более плачевными результатами. — Всего лишь простые путешественники, направляющиеся к стоячим камням близ Никшича...

— Не похож ты на друида, — заметила графиня.

— Друид? Нет, нет, нет. — Его смешок умер медленной смертью в полном одиночестве. — Хотя... можно заметить... — Силы небесные, что он несет? — ...что быть друидом — вопрос не внешней атрибутики, а мышления и убеждений... — Недели голода, истощения, унижений и компании монстров, по-видимому, лишили его всякой способности к связному диалогу. — ...хотя сейчас я понимаю, что это... не совсем относится к делу...