Дьяволы (The Devils)

Укушен монахом

— Сюда, — сказала Вигга, шагая через дюны и наслаждаясь тем, как песчаная трава и травянистый песок ощущаются между пальцами ног.

Возле воды она всегда была счастливее всего. Пляжи, бухты, гавани и пристани. Эта морщинистая лента мира, где суша и море встречаются, дерутся, трахаются и перетирают друг друга в новые формы, словно несовместимые любовники в бесконечном бурном романе, из которого ни один не может вырваться. Сама мысль о подобном стиле романтики, по правде говоря, вызвала у нее легкую щекотку где-то внутри.

Она смутно помнила, что была из-за чего-то расстроена, но вряд ли стоило копаться во всем этом ужасном месиве своей памяти только ради того, чтобы снова расстроиться. Всякий раз, когда она отправлялась на поиски чего-то в своей голове, она никогда не вытаскивала оттуда ничего хорошего. Всё равно что нырять за устрицами в ебаную навозную кучу. Лучше просто отпустить.

— Как ореховые скорлупки, — пробормотала она. — Ореховые скорлупки? — переспросил брат Диас.

Вигга ухмыльнулась, глядя на него сбоку. — Точно! — У него был отличный, широкий шаг, когда он действительно использовал всю длину своих ног, а не обременял себя молитвами, сомнениями, святыми и прочей ерундой. — Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в том трактире, что мы найдем такое взаимопонимание?

Брат Диас надул щеки. — Жизнь бьет ключом, и всё сюрпризами. — Ты выглядишь иначе, — заметила она. — Без своего монашеского мешка. — Это называется сутана. — Тогда ты в ней путана. Ха! Путана, потому что, видишь ли... — Да, — сказал он, — я вижу. — Ты не смеешься.

— Существует не так много шуток о жизни монаха, которые монах не слышал бы тысячу раз. — Он издал довольно тоскливый вздох. — В монастыре полно времени, чтобы их придумывать.

— Ну, как бы ты это ни называл, без этого ты выглядишь по-другому, — сказала Вигга. — Более... — Она попыталась подобрать слово, но отвлеклась на то, как его влажная рубашка то прилипала, то отлипала от бока с каждым шагом. Сквозь нее проступали очертания его ребер, затем они исчезали, затем снова появлялись, затем исчезали, словно подмигивая. Хорошие такие ребра: исчезли, появились...

Она поняла, что он наблюдает за ней. — Более что? — Точно! Словно они запихивают вас в мешки, чтобы вы выглядели плохо.

— Полагаю, именно для этого они так и делают. Прошло много времени... с тех пор, как я носил что-то, кроме этого мешка. Я ведь даже не хотел быть монахом. — Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в том трактире, что у нас так много общего, — сказала Вигга. — Я ведь тоже никогда не хотела быть вервольфом. — Как это случилось?

— Обычным образом. Укусил вервольф. — И она расстегнула пару верхних пуговиц на своей рубашке, которые, честно говоря, более или менее расстегивались сами, чтобы отогнуть ворот и показать ему свое плечо, пятнистое кольцо шрамов и кольца рун вокруг него. — Иногда всё еще ноет. В полнолуние.

— Значит, это правда? — спросил брат Диас, заглядывая ей за плечо. Возможно, ей только показалось, но она могла бы поклясться, что его взгляд слегка соскользнул с укуса. — То, что говорят о вервольфах и луне?

Вигга остановилась, закрыв глаза. Одно только это слово. Лууууууна. Она увидела ее на внутренней стороне век, самую круглую и самую разбухшую, висящую во тьме с мягким и знойным серебристым свечением, словно огромный спелый плод в небе, готовый лопнуть сладчайшим соком, и она издала легкий звук — не совсем вой, а нечто вроде поскуливающего воркования, и содрогнулась от кончиков волос до самых кончиков пальцев на ногах. — О, это правда, — прошептала она.

— Ясно, — сказал брат Диас и откашлялся. — А у тебя? — спросила она, снова зашагав вперед и застегивая туго натянутые пуговицы. — Для меня это... только луна. — Нет, я имею в виду, как ты стал монахом? — Обычным образом. Укусил монах. Она уставилась на него сбоку. — Правда? — Нет. Не правда.

— А! А-ха! Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в том трактире, что ты окажешься таким шутником! — И она игриво ткнула его кулаком в плечо, что, судя по всему, совершенно не доставило ему удовольствия. Она никак не могла усвоить урок, что бить людей не всегда хорошая идея. Она сделала мысленную пометку запомнить это, затем тут же забыла и ткнула его снова.

— Я принял обеты, — сказал он, потирая руку. — Я сам решил их принять. — Узрел свет, а? Брат Диас пнул травянистый песок. — Что-то вроде того.

— Я бы хотела узреть свет, — сказала Вигга. — Люди вечно пытаются мне его показать, но ведь нельзя просто решить его узреть, верно? И я не могу отделаться от мысли: вот пока я ищу, где гарантия, что, если в один прекрасный день я проснусь и узрю свет, на следующий день я не проснусь и не узрю какой-нибудь другой?

— Ну... вещь либо истинна, либо нет, — сказал брат Диас, но с каким-то озадаченным хмурым видом. — Это ведь не зависит от того, кого ты спросишь... не так ли?

— Немного зависит. Я имею в виду, даже Спасенные на Западе и Спасенные на Востоке сейчас в спазме, или как там это называется. — В схизме. — Я так и сказала. А что это вообще такое?

— Великий раскол и разногласия между двумя ветвями Церкви! Из-за триединой природы Бога, точной формулировки Символа Веры, того, следует ли принять круг или колесо в качестве святого символа, и того, должны ли священниками быть женщины по образу Спасительницы, или мужчины по образу ее Отца, и, разумеется, из-за некоторых особенно ожесточенных споров по поводу вычисления даты Пасхи... — Он звучал так, словно сам начал немного путаться, а ведь он был монахом. — Нет смысла слишком глубоко копаться в деталях... — Хвала Господу. — ...но Папа отлучила Патриарха, а затем Патриарх отлучил Папу... или наоборот...

— Неважно. У тебя уже есть два гласа Божьих на земле, которые перекрикивают друг друга прямо здесь. — Она подняла два пальца, а затем продолжила загибать их. — А еще есть Последователи Пяти Уроков, да и Сомневающиеся тоже. Затем идут культы того святого или этого, и твоего ангела или моего, и всевозможные язычники, друиды, шаманы, солнцепоклонники и демонопоклонники, и это мы еще даже не дошли до эльфов и до тех темных, голодных, многоликих ублюдков, которым поклоняются они. — Где-то на этом моменте пальцы у нее закончились, и она начала разгибать их обратно, поэтому вместо этого она просто всплеснула руками. — Они все до усрачки уверены, что постигли истину, но у каждого из них истина своя, так ведь? Впрочем, я всем известная ебаная идиотка, что я могу знать? Если ты узрел свет, я за тебя рада, мир и так достаточно темное место без...

— Я стал монахом не потому, что узрел свет! — огрызнулся брат Диас, что оказалось весьма своевременным напоминанием, потому что Вигга уже напрочь забыла, с чего начался этот разговор. — Я совершил... ошибку.

— Ты стал монахом по ошибке? Я бы спросила, к чему тогда был весь этот треп про мешок, прежде чем... — Нет! Я совершил ошибку, из-за которой мне пришлось стать монахом.

Вигга почувствовала легкое покалывание интереса. — Ты кого-то убил, брат Диас? — Нет! — Я не осуждаю. Я сама убила нескольких людей. — На моих собственных глазах ты убила как минимум три дюжины! Я никого не убивал! — А что ты украл? Подсвечники? Пирог? Это было... погоди, сейчас угадаю... — Ты так и будешь перечислять всё на свете? Вигга пожала плечами. — Время у нас есть. Брат Диас закрыл глаза. — Я ничего не крал. — Это был бекон? — Упоминание пирога заставило ее мысли свернуть в сторону еды. — Нет. — Сыр? — с надеждой спросила она. — Горох?

— Я обрюхатил девушку! — рявкнул брат Диас. Он тяжело вздохнул и произнес куда тише: — Вот так. Вот она, ужасная правда. Зачем скрывать ее здесь? — Он запрокинул голову и проревел в небо: — Я обрюхатил девушку! — Ветер тут же подхватил слова и унес прочь. — Не ту девушку, — мрачно добавил он. — Самую «не ту» девушку из всех возможных.