Дьяволы (The Devils)

Очень медленно она вытащила ее. Яркий медный полудиск болтался на конце, отполированный до гладкости годами трения о кожу, его зигзагообразный обрезанный край поблескивал. — Откуда ты узнал?

Он залез за воротник и вытащил собственную цепочку, и она уставилась на нее, увидев болтающуюся на конце вторую половинку монеты. Он подошел ближе, чтобы приложить свою к ее, и Алекс почувствовала, как все волоски на ее шее встали дыбом, когда она увидела, что неровные края идеально совпадают. Одна монета.

— Тебе дали ее в день, когда ты покинула Трою. Чтобы не оставалось сомнений в том, кто ты. Но я знал это с того самого момента, как увидел тебя. — Он улыбнулся, и неловкость исчезла; его улыбка была такой теплой и открытой, что она почти поверила ему. — Даже с рыбой в волосах и кулаком, сжимающим твое горло. Ты вылитая мать.

— Я... — Алекс сглотнула. — Я ее не помню...

— Она была лучшей из нас. Всегда такой смелой. Такой уверенной. — И он взял ее здоровую руку и перебинтованную, и сжал в своих. Руки у него были большие, сильные и теплые, и как только она подавила инстинкт вырваться, в их прикосновении обнаружилось нечто странно успокаивающее.

— Слушай, — буркнула она, — я ничего не знаю о том... каково быть принцессой... — Всё, чего я хочу, — сказал он, — это чтобы ты... была собой.

Алекс очень сомневалась, что он сказал бы это, если бы знал ее получше. Но Гал-Кошель всегда говаривал: Не мешай лоху, когда он совершает ошибку, а сейчас герцог хмуро смотрел в пол, поэтому она позволила ему продолжать.

— Несколько недель назад я узнал, что моя сестра Евдоксия мертва. К вящей радости многих. Одни говорят — яд. Другие говорят — неудачный эксперимент... последний акт колдовской гордыни...

— Колдовской? — с сомнением пробормотала Алекс.

— Какова бы ни была причина, ее трон пуст! — Глаза Михаила метнулись вверх и встретились с ее взглядом. — Тебе пора возвращаться.

Ее брови поползли еще выше. — На трон? — На Змеиный Трон Трои.

При их первой встрече он объявил ее принцессой. На второй — выкладывал на стол титул Императрицы. Такими темпами к чаепитию она станет ангелом, а к ночи — богиней.

— Не могу дождаться, когда ты увидишь ее, Алекс! — сказал он с сияющими глазами. — Столп, воздвигнутый Ведьмами-Инженерами древнего Карфагена, возвышается над городом, отбрасывая тень на всю гавань! На его вершине — знаменитые Висячие Сады, прекраснее, чем ты можешь себе представить, орошаемые горными источниками, бегущими по Великому Акведуку.

Он взял ее за одно плечо, вытянув другую руку так, словно этот вид расстилался прямо перед ними.

— Базилика Ангельского Сошествия возвышается над зеленью, полная паломников, пришедших поклониться реликвиям великих крестовых походов! И дворец, и, конечно же, Фарос — величайший маяк в Европе, на вершине которого Пламя Святой Наталии сияет подобно звезде, указывая сыновьям и дочерям Трои путь домой! — Он повернулся к ней, схватив ее за другое плечо и удерживая на расстоянии вытянутой руки. — Наш дом, Алекс!

Она похлопала глазами, глядя на него. Каждый ее инстинкт — усвоенный за эти годы несколькими разными, но одинаково жестокими способами — кричал о том, что ко всему нужно относиться как к лжи; а разве существовал когда-либо более нелепый и смехотворный набор баек, чем этот?

И все же вот она здесь. В Небесном Дворце. Впервые за несколько недель ей тепло. С гребнем, который стоит больше, чем ее руки. В мантии, которая стоит больше, чем ее голова. И в этом ублюдке было что-то чертовски убедительное. Она начинала думать, что он, возможно, и впрямь тот, за кого себя выдает. Она почти начинала думать, что и она сама может быть той, кем он ее называет.

Герцог Михаил, казалось, опомнился и убрал руки. — Я понимаю, это... слишком много, чтобы так сразу осмыслить. Понимаю, это пугает. Но я буду с тобой на каждом шагу этого пути.

— У меня никогда не было... никакой семьи... — Она уже с трудом понимала, говорит ли правду или играет роль. Наверное, это и к лучшему. Именно там и рождается самая лучшая ложь.

— Мне так жаль, Алекс. Что мне потребовалось столько времени, чтобы найти тебя. Долгие годы... я жил без надежды. Дай мне все исправить. Позволь мне помочь тебе теперь. — В его глазах блестела влага, так что она решила, что ей не помешает сделать то же самое. За грустными воспоминаниями ей никогда не приходилось далеко ходить.

— Я могу попытаться. — Она шмыгнула носом, сморгнула слезы, выдавила робкую легкую улыбку и осталась вполне довольна своим выступлением.

— Большего я и просить не смею. — Он вытер глаза тыльной стороной запястья. — Нужно столько всего сделать. Ты должна встретиться с кардиналом Жижкой! Она может нам помочь. Скоро, Алекс, мы вернемся туда, где наше место!

И он улыбнулся, уже без тени неловкости, а затем отступил и закрыл за собой дверь.

Алекс пару раз говорили, где ее место. В тюрьме. В канализации. В безымянной могиле. В аду — смотря кого спросить. В таком невероятном везении непременно должно было быть спрятано лезвие, но какой у нее был выбор?

Она задолжала Папаше Коллини вдвое больше, чем стоила сама, если очень щедро оценивать ее стоимость, и это был далеко не единственный ее долг. Она заняла денег у Дамы Треф под грабительский процент, чтобы сжульничать в карты против Крошки Сьюз, но Сьюз оказалась куда лучшим шулером, чем Алекс, так что в итоге она осталась должна еще и Сьюз, которая за такое отрезала бы ей нос, и Даме Треф, которая переломала бы ей коленные чашечки, и по-прежнему торчала Папаше Коллини, который вырвал бы ей зубы и пальцы, а затем — когда узнал бы о двух других долгах — скорее всего, еще и глаза в придачу.

Премного благодарна, но на хер надо.

Каковы бы ни были ее сомнения насчет всей этой истории с принцессой, она подвернулась как нельзя вовремя. Она сыграет эту роль, выжмет всё, что можно выжать, а когда запахнет жареным, бросит своего так называемого дядю где-нибудь на извилистой дороге в Трою, найдет себе новое имя и новое место, где осесть.

С людьми нужно обращаться как с апельсинами, всегда говаривал Гал-Кошель. Выдави из ублюдков всё, что сможешь, а потом выбрось их выжатые шкурки без всяких сожалений. К людям нужно относиться как к ступенькам. Как к перекладинам на лестнице. Иначе однажды проснешься и не найдешь у себя на спине ничего, кроме следов от чужих ботинок.

Алекс не могла сдержать улыбку, расплывающуюся по лицу. Давненько она ее не примеряла, и ей нравилось это чувство. Она начинала думать, что герцог Михаил может стать ступенькой к чему-то очень сладкому. Она пока не знала, к чему именно. Давненько она не заглядывала так далеко — дальше следующего обеда. Но она разберется по ходу дела. Она соображает быстро, спросите кого угодно.

Она оперлась локтями о подоконник — прохладный ветерок овевал щеку, жар от камина грел спину — и ухмыльнулась трущобам. Если очень сильно прищуриться, там внизу можно было разглядеть людей. Но они были так далеко внизу. Она не удержалась, снова потерлась лицом об этот чудесный мех и тихонько хихикнула.

А затем сунула гребень в рукав. От греха подальше.

Паства из черных овец

Брат Диас медленно обернулся, запрокинув голову и приоткрыв рот, испытывая головокружение от благоговения.

— Какая красота...

Часовня Святой Целесообразности была, пожалуй, раза в четыре выше своей ширины — гулкий колодец из разноцветного мрамора, освещенный пробивающимися из высокого купола ангельскими лучами. В резных нишах стояли скульптуры Добродетелей в человеческом облике, стены пестрели картинами с изображением семидесяти семи старших святых и головокружительного множества младших. Здесь была порфировая кафедра, которая не стала бы разочарованием даже в качестве центрального элемента какого-нибудь собора, а на аналое лежала раскрытая, украшенная драгоценными камнями копия Писания.