Дьяволы (The Devils)

Алекс стояла у окна — прохладный ветерок овевал щеку, жар от камина грел спину. Она потирала перебинтованные костяшки пальцев и смотрела вниз, на Святой Город.

Отсюда, с высоты, а не из его пережеванных кишок, город казался совсем другим местом. Даже красивым. Сады и светлые дворцы на вершинах холмов, со статуями ангелов на фронтонах. Широкие улицы и высокие дома на склонах, десятки церковных шпилей и часовен, увенчанных Кругом Веры. И все это растворялось в хаотичном лабиринте трущобных крыш в низинах, влажно блестящих после только что закончившегося холодного дождя со снегом. Отсюда были видны руины, на которых, вокруг которых и из которых был построен город — возвышающиеся глыбы, бесформенные пятна, полуразрушенные стены, густо поросшие вьюнком, остатки павшей империи, торчащие из этой массы, словно кости исполинского трупа. Бледные Сестры торчали как пальцы — две осыпающиеся колонны, оставшиеся от гигантского храма; на их вершинах какая-то ушлая братия священников умудрилась возвести две конкурирующие колокольни, которые возвышались над городом и истошно перезванивались в каждый час молитвы, словно младенцы-близнецы, вопящие, чтобы привлечь внимание мамочки.

С такой высоты ни за что не догадаешься о всей той грызне и борьбе, что кипели в их длинных тенях, где шансов ощутить свежий бриз было не больше, чем у эльфа — попасть в рай. Человеческий мусор, ползающий друг по другу, как муравьи в муравейнике. Ложь, суета и боль ради того, чтобы вырваться на один шаг вперед. Обрывки гимнов и крики зазывал долетали сюда, слабые на холодном ветру, а гвалт веры и ярости приглушался расстоянием, словно всё это больше не имело к ней никакого отношения.

Стайка монахинь выкупала ее, отскребла дочиста и закутала в мантию с вышитыми серебром ликами святых; мех на воротнике был таким теплым и так нежно касался щеки, что ей захотелось расплакаться. Она едва узнавала собственное лицо в зеркале. Едва узнавала собственные руки с вычищенной из-под обгрызенных ногтей грязью. Она сомневалась, что когда-либо в жизни была такой чистой, и не была уверена, что ей это нравится: ее то и дело заставало врасплох ощущение собственных волос — теперь, когда из них вырезали тысячи колтунов и расчесали до блеска.

Гребень они оставили здесь. Серебряный, с янтарем в ручке. Она все гадала, во сколько бы его оценил Гал-Кошель, и насколько дороже он стоил на самом деле. Рука так и тянулась к нему, один палец отстукивал тук, тук, тук по подоконнику. В ее понимании это была бы не кража, а просто подбор того, что выбросили за ненадобностью.

Если не хочешь, чтобы твой гребень сперли, не оставляй его наедине с вором...

Стук, стук в дверь — и она отдернула руку; сердце внезапно заколотилось, появилось отчаянное желание выскользнуть в окно и спуститься по водосточной трубе, а панический голос в голове завопил, что она — лишь лох в какой-то чужой афере и скоро за это поплатится.

Но был и другой голос, более холодный и тихий, шептавший, что она может выдоить из этого нечто большее, чем красивый гребень. Намного большее. Все, что от нее требовалось — продать ложь, а разве она не лгунья? Она сыграла так много ролей, что уже с трудом понимала, какая из них — она сама. Она была луковицей, состоящей из одной лишь шелухи, без всякой сердцевины.

Так что она сделала медленный вдох, разжала кулаки, попыталась стряхнуть с себя привычную воровскую сутулость и принять вид человека, который заслуживает здесь находиться. Она попыталась проворковать «Войдите» так, как это сделала бы принцесса, но в итоге сначала ухнула на первом слоге, а затем слишком пережала на втором, так что звук вышел таким, словно голубь превращался в свинью, и она сама поморщилась от собственного промаха, когда дверь открылась.

Это был ее неожиданный спаситель, самозваный герцог Михаил. Он неловко улыбался, словно не до конца ей доверял, что свидетельствовало о здравом смысле, ведь она была вероломной крысой, спросите кого угодно.

— Ну вот, — сказал он. — Разве так не лучше?

Она заправила прядь волос за ухо жестом, который задумывался как обаятельный, но она едва ли знала, что значит «обаятельный», не говоря уже о том, как это выглядит. — Выковыряла рыбу из волос, — сказала она.

— С тобой хорошо обращаются?

— Уж получше, чем те трое ублюдков на рынке. Тебе следовало их убить и оставить деньги себе. — Или, что еще лучше, отдать ей.

— Всевышний не одобряет убийства, — сказал герцог Михаил, — если я правильно помню Писание.

— Насколько я могу судить, он делает кучу всяческих исключений.

— Бог может позволить себе такую роскошь, его вряд ли пырнут ножом на рыбном рынке.

— У тебя был меч.

— Если я и усвоил что-то за все годы владения им, так это то, что люди с мечами умирают так же легко, как и любые другие, а обычно — куда быстрее. К тому же я не мог рисковать Евсевием. Новых герцогов можно создать одним словом, а хорошие слуги — редкое сокровище. Могу я войти?

Алекс не была уверена, что ее когда-либо о таком спрашивали. У нее никогда не было собственного угла. Да и публика, с которой она имела дело, не относилась к породе людей, спрашивающих разрешения. Так что она насладилась небольшой паузой, прежде чем надменно вскинуть голову и сказать: — Можешь.

— Полагаю, у тебя есть... кое-какие вопросы. — Герцог Михаил протиснулся в комнату.

— Один или два. — Она смерила его деловым взглядом. — Для начала: это всё ради секса?

Он расхохотался. — Нет. Господи, нет. Ни в коем случае.

— Ладно. Хорошо. — Она постаралась не выдать своего облегчения. Незачем было обсуждать расценки, которые она уже прикидывала в уме на случай, если бы это было ради секса.

— Я твой дядя, Алекс. Я очень долго тебя искал. — Он сделал шаг ближе. — Теперь ты в безопасности.

— В безопасности, — пробормотала она, с трудом подавив желание сделать шаг назад. Она еще меньше понимала, что делать с «в безопасности», чем с «могу я войти». Ее богатый дядя, выскочивший из ниоткуда, чтобы рассказать ей, какая она особенная. Фраза «слишком хорошо, чтобы быть правдой» едва ли охватывала весь масштаб. — А ты правда герцог?

— Правда, хотя... пока что без герцогства.

— Немного неосмотрительно. Потерять герцогство.

— Его украли. — Он сделал еще один шаг к ней. — Ты знаешь что-нибудь о политике Восточной Империи?

Она могла бы выдать ему обстоятельный расклад по политике трущоб, но Восточная Империя всегда казалась чем-то очень далеким. — В моем образовании могут быть кое-какие пробелы...

— Ты слышала об императрице Феодосии Блаженной? — Очевидно же, — солгала Алекс.

— У нее было трое детей. Ирина, Евдоксия и... я. — Твоя мать была императрицей?

— Твоя бабушка была императрицей. Великой императрицей. Когда она умерла, мою старшую сестру Ирину должны были короновать, но моя младшая сестра Евдоксия... — Он отвернулся, голос его дрогнул. — ...Евдоксия убила ее и узурпировала трон. Началась гражданская война.

Он уставился в огонь, качая головой, словно та отяжелела от сожалений. — Была война, и голод, и раскол между Церквями Востока и Запада, и великий город-крепость Троя гнил изнутри. Слуги Ирины тайно вывезли ее малолетнюю дочь в Святой Город, под защиту Папы. Но по пути она потерялась. Долгое время я верил, что она убита. — Он поднял глаза на Алекс. — Ее звали Алексия.

— И ты думаешь... это я?

— Я это знаю. Родимое пятно на твоей шее, и цепочка, которую ты носишь... — И он указал на несколько звеньев, видневшихся в вырезе ее прекрасного мехового воротника.

Она поплотнее запахнула мантию. — Она ничего не стоит. — Ты ошибаешься. Нет ли на ней, случайно, половинки монеты?