Страница 69 из 161
Якоб хватал ртом кровь, кашлял кровью, истекал кровью. — А я... — одними губами произнес он, но было трудно набрать воздуха, когда в легких торчала сталь.
Констант шагнул к нему, наклонившись. — Что вы сказали?
— ...предупреждал...
Констант приложил унизанный перстнями палец к уху и подался вперед. — Прошу прощения?
— ...тебя...
— Вам придется говорить громче, друг мой. Вы сейчас просто пускаете пузыри...
Якоб схватил его за спину и втянул в крепкие объятия. Констант ахнул, когда красное острие его собственного меча скрежетнуло по его груди; он вцепился в плечи Якоба, широко раскрыв глаза от неверия.
— Всё заканчивается плохо, — прошипел Якоб.
Он провел множество дуэлей. Достаточно, чтобы знать, когда он не собирался выиграть. Но когда ты не можешь умереть, ничьей достаточно.
Он повалился навзничь. Это было несложно. Ему и так стоило всех усилий, чтобы оставаться на коленях. Их собственный вес сделал всё остальное.
Позолоченное навершие меча Константа ударилось о палубу. Клинок скользнул сквозь Якоба, пока крестовина не уперлась ему в спину. Герцог издал пронзительный визг, когда острие вонзилось ему в грудь, вырвалось наружу рядом с позвоночником и прошло прямо сквозь мясо правого предплечья Якоба.
Возможно, не самый благородный финал для дуэли, но Якоб не давал клятв быть благородным. На это у него хватало здравого смысла.
Герцог Констант уставился в лицо Якобу, его глаза выпучились, вены вздулись, розовые щеки затряслись, затем он издал кровавый хрип и обмяк.
Что оставило Якоба, в очередной раз, там, где в конечном итоге оказываются все люди. Наедине с последствиями того, что они совершили.
Он лежал там, насаженный на вертел. Рукоять меча оказалась зажатой под его спиной. Лезвие прошло прямо сквозь него. Сверху давил мертвый вес Константа. Он слабо пошарил свободной рукой, но едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы попытаться освободиться. Боль была абсолютно невыносимой, разумеется.
Сверху сыпались горящие обрывки парусины. Вода начала плескаться по палубе по мере того, как корабль тонул; ледяная влага рассола сменяла горячую влагу крови.
Ему и раньше доводилось бывать в безвыходных ситуациях. Он играл ведущие роли в некоторых печально известных катастрофах.
Но эта была на самом верху списка. Это был просто шедевр.
Он издал слабый, беспомощный смешок. — Ну и передряга, — прошептал он.
И море хлынуло через ахтеркастль и смыло его прочь.
ЧАСТЬ III Верхние дороги, нижние дороги
Странные попутчики
Брат Диас выполз из горьких вод Адриатики на ободранных четвереньках, словно Святой Бруно, изрыгнутый акулой, усмиренный и кающийся в своих грехах.
Он карабкался вверх по пологому пляжу так, словно это была гора, жалимый брызгами и сбиваемый с ног прибоем; его горло безжалостно разъедало солью. Он стоял на четвереньках, дрожа и тупо глядя на резиновую полосу водорослей на линии прилива, давясь рвотой и отплевываясь, пока волны жадно всасывались обратно сквозь гальку. Он осел на пятки, голый, если не считать фиала Святой Беатрисы и прилипших к телу брэ, чья всё еще слегка испачканная чернилами шерсть так растянулась от воды, что он чувствовал себя младенцем в мужских подштанниках. Изможденный, избитый, отказывающийся верить в происходящее, он молча оценивал обстановку, пока его свинцовая голова моталась на шее, превратившейся в желе.
Обстановка не сулила ничего хорошего.
В обе стороны серые полосы пляжа тянулись в туманную безвестность, изгрызаемые серым морем, усеянные пятнами серых скал и испещренные подернутыми рябью лужами, в которых тревожно отражались серые небеса. Впереди поднимающаяся галька уступала место чахлым дюнам, хлесткой траве и нескольким искореженным деревьям, склонившимся в одну сторону, словно процессия престарелых монахов, унижающихся перед кардиналом.
Он почувствовал холодное покалывание на плечах. Начался дождь. — Вы серьезно?! — закричал он в небеса.
Единственным ответом были крики беззаботных чаек, круживших высоко на ветру. Он сделал несколько судорожных вдохов. Всхлипов, если уж в кои-то веки быть честным. Затем со стоном с трудом поднялся сначала на одну ногу, затем на другую. Он стоял, покачиваясь, обхватив себя руками, и с трудом повернулся, чтобы посмотреть на море.
Боже, как далеко он проплыл? Галера все еще горела у горизонта, столб дыма врезался в белое небо, расплываясь акварельным пятном. Он повернулся обратно к пляжу и нахмурился. Там что, среди камней светлело какое-то пятнышко? Он неуверенно побрел вперед, морщась от того, как галька впивалась в подошвы, прищурив глаза от ветра...
Это была нога. Босая нога, татуированная строчкой рун. — Вигга! И он бросился в неуклюжий бег. Если недавний опыт и должен был его чему-то научить, так это тому, что лучшее направление для бега по отношению к вервольфу — это всегда прочь от него, но вместо этого он обнаружил, что несется прямо к ней, разбрасывая гальку при каждом шаге. Возможно, в тот момент что угодно казалось лучше, чем остаться одному на этом проклятом берегу.
Она лежала лицом вниз в каменной луже; одна нога закинута на усеянный блюдечками камень, с лодыжки свисает рваная ткань, волосы плавают вокруг черным облаком.
— Вигга! — Он с плеском опустился в лужу рядом с ней, схватил за татуированное плечо с намерением перевернуть. — Господи! — Ну и вес. Как она вообще не пошла ко дну? Сначала он даже не смог вытащить ее лицо из воды. Ему пришлось упереться ногами, подхватить ее под мышку и за шею, прижавшись грудью к ее спине; скользкая кожа шлепала, как свиньи в луже — это походило не столько на спасение, сколько на борцовский поединок без победителя.
— Добрая... — прохрипел он, напрягаясь. — Святая... — простонал он, дергая. — Беатриса... гах! — В конце концов ему удалось перевернуть ее, и он рухнул на камни, наполовину придавленный ее мертвым весом, наполовину задохнувшись от полных лица ее соленых, мокрых волос. — Вигга! — Он наполовину выкарабкался из-под нее, ракушки царапали его голую спину. — Очнись! — Он извернулся, чтобы убрать волосы с ее лица, ее голова была запрокинута, а рот широко открыт. — Вигга! — Его голос становился все выше и выше, пока он хлопал ее по татуированной щеке. — Не смей умирать!
— Угх. Он был шокирован приливом облегчения, когда она дернулась, хрюкнула и подняла покрытую струпьями руку, чтобы отмахнуться от него. — Угх. Ее лицо сморщилось, и она начала дрожать. — Угх! — И она расплакалась, ее тяжелые плечи затряслись от рыданий, огромные слезы оставляли дорожки на прилипшем к лицу песке.
Страх, стыд и отвращение, несомненно, присутствовали в том сплаве эмоций, которые брат Диас испытывал в этот момент. Было бы ложью сказать, что у него не промелькнуло мысли отчаянно вырваться на свободу. Но в конце концов он остался там, где был, неловко похлопывая Виггу по плечу. Всего час назад он вырвал из этого места стрелу, но каким-то образом единственным следом от нее остался лишь крошечный звездообразный струп. Он издавал глубоко неубедительные успокаивающие звуки, словно человек, никогда не державший ребенка, которому всучили младенца.
Разве первейший долг священника — не помощь нуждающимся? Разве милосердие и прощение Спасительницы не безграничны, и разве ее последователи не должны стремиться подражать ей? Разве проклятые и отверженные не нуждаются в сострадании? Больше всех остальных, вообще-то. Каким-то образом, в тумане собственных разочарований и амбиций, он упустил это из виду. Словно какой-нибудь древний обитатель его монастыря, для которого всё, что находилось за пределами страницы, которую он иллюминировал, было лишь размытым пятном. Теперь, в этом отчаянном положении, он осознал, что в утешении других кроется утешение и для самого себя. К тому же, она была единственным источником тепла в радиусе десяти миль.