Страница 68 из 161
Большинству удалось сбежать: они карабкались по скамьям и взбирались на борта корабля, чтобы броситься в море. Море горькое и мстительное, но ни в коем случае не такое горькое, не такое мстительное и не такое пушистое, как Вигга-Волчица.
Она была очень пушистой. Она остановилась, чтобы полюбоваться на слипшиеся комки шерсти на задней стороне своих ног-рук. Рук-ног? Таких щетинистых и теплых, как чудесная липкая подушка. Она попыталась обнять саму себя, но вся перекрутилась и с грохотом и треском полетела сквозь скамьи.
— Я хочу обнимашек! — закричала она, и тут на нее с лязгом и громыханием выскочил какой-то человек. Здоровенный детина, покрытый металлом и размахивающий мечом, так что ответ насчет обнимашек, скорее всего, был «нет». Она ускользнула — над веслами и под ними, — и он не порубил ничего, кроме скамеек.
Она слышала, как он ревет на нее изнутри своей металлической головы, чувствовала аппетитный запах, исходящий от его металлического тела. На макушке у него был плюмаж, весь из перьев и пурпурный, и она вцепилась в него зубами, но перья попали ей в нос, и она отпрыгнула прочь, чихая.
Он с топотом погнался за ней, высоко занеся меч, а она прыгнула на него и впечатала в мачту так сильно, что весь корабль содрогнулся. Железная оболочка оказалась очень бугристой, но она ударила его одной когтистой лапой, затем другой, заставив звенеть, как колокол; оставила вмятины и пробоины, а заодно располосовала когтями и мачту.
Она рвала его, и она рвала мачту позади него — искры и щепки, кровь и щепки, пока одна из его рук не повисла на лоскуте, извергая потоки крови. Он упал, протекая, а она крушила мачту, глубоко вспарывая дерево когтями, и сквозь туман донеслось далекое воспоминание: рубка, рубка, тук-тук топора, дымящееся дыхание, ее послали в лес найти новую грот-мачту, она улыбается, когда дерево валится в снег, а Олаф хлопает ее по плечу и говорит: Никто не валит их так, как ты.
Это воспоминание заставило ярость закипеть: она повалит и это ебаное дерево тоже, она вцепилась в него передними когтями, начала скрести задними и сомкнула на нем челюсти, разрывая, раздирая и трепля зубами, и она...
— Вигга! — проревел кто-то, и вот он, монах!
Она его не выдумала, он был настоящим, очень потным и перепачканным в саже, но довольно строгим. Он выпрямился перед ней во весь рост и заорал; вены на его шее вздулись: — Вигга! Такое поведение неприемлемо!
Вигга-Волчица застыла как вкопанная, сжимая мачту челюстями, моргая и глядя на него. Очень редко кто-то осмеливался вот так противостоять ей, и на мгновение она не знала, что чувствовать. Затем она разжала зубы, разбрызгав по палубе кровавую слюну с щепками. Затем она прищурила глаза. Затем она издала чудесный пульсирующий рык глубоко в горле и крадучись двинулась к нему, потому что это показалось ей...
Довольно... грубым.
— Спокойно... — пробормотал он, не уверенный, обращается ли к собственному колотящемуся сердцу или к этой волчьей твари, чье рычание заставляло палубу пульсировать, подошвы его ног гудеть, а сам мочевой пузырь вибрировать; его сапоги скользили по пролитой крови, хлюпали по разбросанным кишкам, пока он пятился по палубе галеры.
— Тише... — заискивающе протянул он, и пасть зверя изогнулась в еще более зверином оскале, кровавая слюна брызнула на доски...
Хрясь! Разрушенная мачта накренилась, зверь обернулся с невозможной скоростью, и брат Диас развернулся почти так же стремительно, рванув прочь между последними скамьями; его перепачканная чернилами ряса дико хлопала на ветру.
Позади он услышал возмущенный рев, цоканье когтей по дереву. Он тяжело топал по наклонной палубе к корме галеры, спина покалывала от ужасающего ожидания чудовищных зубов.
Он прыгнул!
И на мгновение он оказался свободен, холодный ветер обдувал его исподнее.
А затем пенящееся море устремилось ему навстречу.
— О Господи, — прошептала Алекс, когда еще один мощный толчок прошел по рангоуту.
Она вцепилась в него ободранными, ноющими ногами, ободранными, ноющими руками. Раздался звенящий звук лопнувшего троса, затем еще один, по дереву прошла дрожь, а затем — скрипучее содрогание.
— О Господи. — Вся мачта кренилась. Заваливалась набок в пустоту, парусина вздымалась под ней, как шлейф какого-то исполинского свадебного платья.
— О Господи. — Она крепко зажмурилась, когда мачта со скрежетом остановилась, покачиваясь; стиснула зубы так сильно, что они заскрипели, молясь, чтобы мачта качнулась обратно.
Трах. Еще один толчок, и мачта снова сдвинулась. В ту же сторону. Еще звон рвущихся канатов, еще треск, и она накренилась дальше. Быстрее. Как срубленное, падающее дерево.
Она издала беспомощный скулеж. Вжалась каждой частичкой своего тела в безжалостное дерево. Разве что зубами в него не вгрызлась. Невозможно спастись от падения, держась за то, что само падает. Но это было всё, что у нее оставалось.
Она летела всё быстрее, желудок перевернулся, последние волокна мачты со щепками разрывались внизу, и она падала всё быстрее, ткань хлопала, канаты хлестали, и она стремительно неслась навстречу бурлящему морю, ветер рвал волосы, выбивал слезы из глаз, она стремительно падала с высоты и открыла рот, чтобы закричать.
Говорят, в такие моменты вся жизнь проносится перед глазами. С Алекс этого не произошло.
И хорошо, наверное. Пережить это один раз уже было достаточно скверно.
Вода ударила ее с силой несущейся телеги, ледяные пузыри закружились вокруг нее, и внезапно всё потеряло значение.
Больше не нужно двигаться. Не нужно дышать. Не нужно лгать.
Она позволила морю затянуть себя на дно, в тишину.
Якоб рубанул мечом и снова промахнулся. Промахнулся еще сильнее, чем в прошлый раз. Констант был ухмыляющимся, насмешливым, пухлым призраком в тумане дыма.
Корабль шел ко дну, шпангоуты стонали. Якоб прекрасно понимал, каково ему. Он сделал еще один выпад, но теперь он так устал, что каждый вдох отдавался едким хрипом. Он чувствовал вкус огня. Вкус крови. Всё такое знакомое. В том, что касалось огня и крови, он был настоящим ценителем.
Его нога скользнула по окровавленной палубе, лодыжка подогнулась, и он рухнул на одно колено; мучительная боль пронзила пах, всё еще не заживший после того, как он сошел с той лодки в Венеции. Констант уже порхал вокруг него. Якоб попытался извернуться, попытался поднять щит, но опоздал.
Как и в большей части его затянувшейся жизни — всегда чуточку слишком поздно. Слишком поздно он усваивал свои уроки. Слишком поздно приносил свои клятвы.
Он почувствовал холодный укус острия между лопатками, а затем сокрушительное копье боли пронзило грудь. Он бы закричал, если бы у него хватило дыхания, но вырвался лишь мучительный хрип, затем нечто среднее между кашлем и рвотой, затем еще немного хрипа.
Он знал, что увидит, когда опустит глаза. Ничего удивительного. Но от того, что это было знакомо, легче не становилось. Его рубашка натянулась шатром. В точке, от которой расползалось темное пятно. Затем показался блеск металла. Затем ткань разошлась, и наружу высунулся кончик клинка Константа, светлая сталь, красная от крови Якоба.
Удар в спину. Говорят, в конце концов каждый получает то, чего он истинно заслуживает.
Меч выскользнул из его ослабевших пальцев и со звоном упал на палубу. Он услышал легкие шаги: Констант прогарцевал вокруг него.
— Что ж. — Он вприпрыжку вернулся в поле зрения. — Выходит, никаких сюрпризов в последнюю минуту? — Он поднял вышитый рукав своего камзола и неодобрительно принюхался.
— Теперь всё будет вонять дымом. Я же предупреждал, что это плохо кончится.