Дьяволы (The Devils)

Алекс какое-то время смотрела на нее, а затем выдавила сквозь стиснутые зубы, вместе с порцией слюны: — Это что, была шутка?

Санни выглядела довольной. — Да! Вся во внимании. Я эльф. У нас большие уши и тощие тела, так что... — Я, блядь, поняла! — завизжала Алекс.

— А мне показалось, это хорошая шутка. — Санни выглядела слегка обескураженной. — Люди такие странные. Хочешь пойти первой или второй?

— Никакой! — провизжала Алекс. Она снова плакала, из одной ноздри текли сопли, но она не смела оторвать ноющие руки от мачты, чтобы вытереть их. — Никакой, блядь.

Санни вскинула бледные брови, глядя вниз. — Ну тогда... крабо-люди?

Батист сделала выпад, и Бальтазар неуклюже отшатнулся назад; один клинок просвистел мимо его уха.

Будь этот колдун хотя бы вполовину таким же хорошим поножовщиком, как Батист, Бальтазара бы уже разделали, как кусок мяса на воскресный обед. К счастью, он таковым не был, а Батист с присущим ей упрямством явно прилагала некоторые усилия, чтобы сопротивляться его контролю, отчего взмахи ее клинков были одновременно скованными и дикими. Скованными и дикими, но всё еще в высшей степени смертоносными. Бальтазар ахнул, с плеском уклонившись от очередного выпада; нож со стуком вонзился в ящик рядом с ним. Батист бросила его торчать в расщепленном дереве и тут же выхватила другой. Бальтазар счел маловероятным, что у нее закончатся кинжалы до того, как она умудрится воткнуть один из них в какую-нибудь его жизненно важную часть. Честно говоря, ни одну из своих частей он не считал расходным материалом.

Как это часто случалось в последнее время, он был низведен до унизительного отступления, хватаясь за любой проплывающий мимо предмет и швыряя его в нее — куски досок, моток намокшего каната, кочан капусты — в слабой надежде выбить эту проклятую иглу. Батист механически отбивала этот мусор, за исключением капусты, которую она аккуратно разрубила пополам — демонстрация исключительной остроты ее оружия, которая нисколько не прибавила ему уверенности в себе.

— Давай уже покончим с этим, — прорычали Батист и ее кукловод одновременно. Она сделала выпад, лезвие со свистом пронеслось мимо руки Бальтазара, оставив отчетливое жжение на пальцах. Его спина ударилась об изогнутую стену трюма, когда она подняла оба кинжала, чтобы ударить его, и у него не было иного выбора, кроме как броситься вперед, так что ее запястья с хлопком врезались в его мокрые ладони.

Они боролись, его глаза широко раскрылись в попытке сфокусироваться на дрожащих остриях обоих ножей одновременно. Он взвизгнул, когда один нож чиркнул его по плечу, крякнул, когда второй кольнул в шею, а затем застонал, когда Батист протащила его по барахтающемуся кругу и швырнула на таран; его голова с треском ударилась о металлический наконечник.

Она была длинной, тощей и шокирующе сильной. Всё равно что бороться с огромным угрем. Чтобы он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, боролся за пару кинжалов, стоя по пояс в соленой воде в трюме тонущего корабля с одержимой мастерицей на все руки — и проигрывал. Он всегда питал готовую готовность презирать всё физическое, разумеется, но, хрипя от натуги и дрожа каждой мышцей, он начал задумываться: а не было бы разумнее в прошлые годы уделять время хотя бы редким физическим упражнениям? Батист прогнула его назад, оба лезвия были нацелены ему в лицо, оба его кулака сжимали ее скользкие запястья; пятно дневного света освещало половину ее странно неподвижного лица.

Вода плескалась сначала у его плеч, затем у шеи, затем у ушей, когда с ужасающей неизбежностью его вдавливали вниз. Он вывернул лицо в сторону, силясь выиграть лишний дюйм-другой между своей кожей и этими блестящими остриями — и увидел труп юнги, покачивающийся на воде.

Он стиснул зубы, потянувшись к нему своей волей, быстро пробегая в уме строфы заклинаний, заставляя жидкости прийти в движение. С утопленниками это никогда не было простой задачей, особенно для мага, которого в этот самый момент топили самого; жидкостей вокруг было слишком много, и с каждой секундой в трюм хлестало всё больше, но он наотрез отказывался умирать столь унизительным образом!

Юнга дернулся вверх с выражением глубокого шока. Его глаза выпучились от давления, один выскочил из глазницы и повис на бледном лице. Он закружился, размахивая руками, отскочил от Батист, неуклюже вцепился обеими руками в иглу, схватил ее за ухо и попытался оторвать его, преуспев лишь в том, что слегка вывернул ей голову; игла и руна оставались на своем законном месте. Выражение ее лица не изменилось, когда она вырвала одну руку из хватки Бальтазара и чистым ударом пронзила труп юнги прямо через единственный оставшийся в голове глаз. Он повалился навзничь, бесполезно цепляясь в пустоту повинуясь какому-то рудиментарному желанию непроткнутой половины своего мозга.

— А теперь тихо, — сказала Батист, уперев колено в грудь Бальтазара и вдавливая его в воду, опуская к нему свой оставшийся кинжал. Длинный, тонкий кинжал, острие которого сверкало в луче солнечного света. Он потянулся к ней свободной рукой, хлебнув соленой воды и захлебнувшись, когда море плеснуло ему в лицо; промахнулся мимо лезвия и — гораздо больше благодаря случайности, чем расчету — выдернул иглу изо лба Батист.

Она обмякла, как пугало, из которого выдернули палку, и он подхватил ее, выныривая, отплевываясь в поисках воздуха, едва различая что-либо из-за мокрых волос, прилипших к лицу.

— Батист? — выдохнул он, почему-то жалея, что не знает ее настоящего имени. Извлечение иглы без подготовки было рискованным делом. Невозможно было предсказать, сколько времени ей понадобится, чтобы прийти в себя. И придет ли она в себя вообще. — Ты...

И именно в этот момент он почувствовал колющую боль посреди собственного лба, ровно там, где на ее лбу сейчас набухала маленькая капелька крови.

Их клинки скрестились, Якоб сделал выпад щитом и промахнулся, споткнулся о перила, колено пронзила боль, увидел блеск, когда меч Константа хлестнул по нему, едва успел поднять свой, чтобы отвести удар в сторону, вздрогнул, когда тот высек щепки из перил рядом с ним, неуклюже рубанул в ответ, но попал лишь по дыму.

Третий сын Евдоксии Троянской уже отплясывал прочь.

Не лучшее начало. Но Якоб провел множество дуэлей. Целую жизнь дуэлей.

Он помнил, как впервые сражался с Генрихом Гроссом на том мосту через Рейн. Никто не думал, что он победит в тот раз. Но он победил. Даже если в долгосрочной перспективе это обернулось скверно для всех вовлеченных. Не всегда можно определить победителя по дебюту.

Он закрылся, зная о своих собственных недостатках и используя любое преимущество, которое только мог выцарапать, держась в самом высоком углу накренившейся палубы, экономя силы, подняв щит и согнув колени. Это стоило ему боли. Но гораздо меньшей, чем удар мечом.

— Этот щит — это не слишком-то по-спортивному, — проворчал Констант. — Не желаете отложить его в сторону?

Якоб смерил его взглядом поверх края щита. — Если тебе нужен был спорт, не нужно было посылать вперед своих рыболюдей. — И он поставил сапог на одну из их голов; кровь хлынула из огромной раны, которую он на ней оставил.

Констант ухмыльнулся. — Справедливо.

Он сплясал вперед, к чему Якоб был готов, а затем метнулся в сторону, к чему Якоб готов не был. Он едва успел перекинуть щит; искры полетели от края, заставив его отшатнуться назад. К тому моменту, как он нанес ответный удар, Констант уже снова оказался на удобной дистанции, и ему оставалось лишь отклониться на дюйм назад и улыбнуться, когда острие Якоба безвредно просвистело мимо.

— Храбрая попытка, — пробормотал он, — но обреченная.

Он ринулся в атаку, и Якоб попятился, отбивая молниеносные тычки щитом, дым царапал легкие с каждым вдохом. Огонь распространялся, снасти полыхали наверху, возможно, и один из парусов тоже; вниз сыпался пепел. Констант, однако, не выглядел обеспокоенным. Вечно улыбающийся, он держал меч так расслабленно, что казалось, тот вот-вот выскользнет из его пухлых пальцев, но всегда готовый взметнуться вверх с ловкостью кисти художника.