Дьяволы (The Devils)

Он понятия не имел, что сталось с остальными. Дым мешал видеть — что входило в его намерения, — и мешал дышать — что в них не входило. Но стоит только запустить маховик хаоса, и ты уже не знаешь, где он остановится. В этом-то весь и смысл.

— Ох, ради Бога.

Он заметил мелькнувшее движение, но успел лишь поднять щит, когда что-то с грохотом приземлилось на палубу.

Герцог Констант, спрыгнувший со своей галеры и приземлившийся на ахтеркастль в боевой присед.

— Я слышал, как говорят... — Третий сын Евдоксии медленно выпрямился. — Что если ты действительно хочешь, чтобы что-то было сделано... — Он снял невидимую пушинку с усыпанных драгоценными камнями орденов, покрывавших его алый камзол, и растер ее между большим и указательным пальцами. — Нужно быть готовым... сделать это самому?

Якоб провел языком по солено-кислой внутренней поверхности рта, зубы кровоточили от удара щитом в лицо, и плюнул в море. Плевок не долетел и размазался по перилам рядом с ним. — Угу, — крякнул он.

— Признаюсь, матушкины творения — не самые компетентные солдаты. — Констант гарцевал между рыбьими телами и трупами парочки мертвых матросов. Он был тучным, алая ткань натягивалась вокруг до блеска начищенных пуговиц на его камзоле, а над позолоченным воротником нависал небольшой валик раскрасневшегося жира, но он всё равно двигался с искрящейся грацией, на цыпочках, как учитель танцев. — Справедливости ради, для нее они были скорее теоретическим упражнением, она ведь была очарована душой, знаете ли. Тем, где она находится. Как ее высвободить. И что с ней становится, когда ты это делаешь...

Он остановился возле существа с кораллом, растущим из головы, лежащего на спине в луже крови. — Она никогда не планировала использовать их в военных целях. Это была идея Маркиана. — Он понизил голос, напустил на себя зловещий хмурый вид и вяло потряс кулаком: — Найдем ублюдкам новое применение! Грозные полузвериные воины! Выведем несокрушимый легион! Отвоюем Святую Землю и покажем эльфам истинный ужас! — Он вздохнул, присев на корточки рядом с уродливой тварью. — Мой брат хотел всё превратить в оружие. С самого детства. Клянусь, он бы и из горошин на своей тарелке сделал несокрушимый легион.

Он с легкой грустью поправил мундир кораллового человека, в котором было прорезано обшитое нитками отверстие возле плеча, чтобы оттуда мог расти нарост коралла. — Я пытался придать им хоть немного гордости, понимаете. Немного класса. — Он похлопал по начищенным пуговицам, очень похожим на те, что были на его собственном камзоле. — То, что карфагеняне называли честью легиона!

Якоб сделал долгий хриплый вдох, издал долгий хриплый выдох. Он уже сбился со счета мегаломанским речам, которые ему пришлось выслушать за все эти годы. Но если это давало ему возможность перевести дух — пусть вещает. — Угу, — крякнул он.

— Что ж. Полагаю, проект всё еще в стадии доработки. — Констант встал, оглядывая тела. — Однако должен признать, что всё это... ужасающе впечатляющая работа с вашей стороны. Это что... — Он поводил пальцем, массивный перстень блеснул, когда он считал свернувшиеся, раскинувшиеся, подтекающие фигуры. — Семь? Нет — восемь! Я вас недооценил. Вон там еще двое.

Вообще-то, одного из этих двоих прикончил рулевой, прежде чем они убили его, а второго — Вигга, но Якоб не видел острой необходимости поправлять арифметику. Парочкой больше, парочкой меньше — это не сильно изменит тот счет от мясника, который он накопил за эти годы. — Угу, — крякнул он.

— Итак. — Констант обнажил меч, драгоценные камни сверкнули на позолоченном эфесе, сталь блеснула зеркальной чистотой. — Дуэль насмерть? — Он поднял руки, меч томно свисал из одной пухлой ладони. — На накренившейся палубе подбитого корабля, который одновременно и горит, и тонет? В смысле, это немного аляповато, но нельзя отрицать драматизма.

В эти дни драматизм не производил на Якоба особого впечатления. Ему доводилось переживать пожары и кораблекрушения в избытке, а фраза «насмерть» не вызывала у него того же трепета, что у других мужчин. — Угу, — крякнул он.

Констант выглядел слегка разочарованным. — Должен признаться, я надеялся на легкий шутливый обмен колкостями в процессе.

— Когда провернешь столько же подобных дел, сколько и я... — Якоб махнул рукой на трупы, разбросанные по ахтеркастлю. — Шутки начинают повторяться снова и снова.

— Печальный приговор миру, в котором мы живем, если шутки у нас заканчиваются раньше, чем враги. — Констант свободной рукой подтянул штанины своих узких брюк и согнул колени, переходя в выжидательную стойку; острие его меча было идеально выровнено. — Я должен вас предупредить... боюсь, это плохо кончится.

— Что ж. — Якоб оттолкнулся от перил. — Если подождать достаточно долго... — И он сделал еще один вдох, и выдохнул. — Всё заканчивается плохо.

Люди часто делали поспешные выводы о Санни. В нее плевали, называли врагом Божьим или пытались отрезать ей уши, и это было совершенно не весело. Поэтому она очень старалась быть вежливой и не судить людей по внешности.

Но этого человека-краба никак нельзя было назвать красавцем.

Ниже пояса он выглядел почти нормально — на нем даже были какие-то штаны и ремень с латунной пряжкой. Но в районе ребер всё пошло наперекосяк. На нем был красивый камзол, вроде того, что носил шпрехшталмейстер в цирке, но он был весь изодран грубыми краями его панциреобразного тела, к которому, похоже, еще и прилепилась куча ракушек. Одна неестественно длинная рука заканчивалась парой пальцев и большим заостренным большим пальцем. Другая представляла собой огромную зазубренную клешню, хотя он весьма проворно орудовал ею в снастях. Его голова была лишенным шеи бугром, пушистые ротовые придатки подрагивали, один глаз был немного похож на человеческий, а вот второй торчал на стебельке. В целом это производило поистине жуткое впечатление. Особенно учитывая, что Санни находилась в нескольких дюймах от него, невидимая, цепляясь за другую сторону выбленок.

О. У него были странные маленькие волосатые ножки, торчащие из живота. Ей совершенно не хотелось употреблять слово «подбрюшье» по отношению к чему-либо, находящемуся прямо перед ее лицом, но как еще их назвать? Они извивались и шевелились, так что ей пришлось крепко зажмурить глаза и сжать губы, когда он карабкался мимо. Он что, немного капнул на нее? На ней что, крабий сок? Крабий сок — это почти так же скверно, как подбрюшье.

Даже задержав дыхание, она уловила его вонь — одна часть «погребения в море» на две части «рыбного рынка в очень теплый вечер». Проползая мимо, он наступил ей на руку большой босой ногой; с одного из трех твердых пальцев свисала влажная лента водоросли, и Санни пришлось закусить губу. Но он ничего не заметил, когда она перебралась на его сторону выбленок. Не заметил, как она полезла наверх следом за ним. Не заметил, когда она вытащила кинжал из-за его пояса на спине. Все его внимание было приковано к Алекс, которая была теперь совсем недалеко впереди, раз за разом бормоча себе под нос: «О Господи».

Санни замешкалась. Спасительница определенно выступала против убийств, и она слышала, как священники говорили об убийстве так, словно это и впрямь самое худшее зло, но когда она наконец сама прочла писания, то обнаружила, что Бог не мог перевернуть и страницы, чтобы не выбить из кого-нибудь дерьмо. К тому же, мертвые люди, возможно, и трагедия, а вот мертвые эльфы — это кульминация шутки. Нет более быстрого пути в рай, чем по горе эльфийских черепов. Ты мог быть самым ужасным ублюдком в мире, но если ты отправлялся в крестовый поход и доверху набивал телегу остроухими трупами, ты возвращался героем, свежим как маргаритка.