Дьяволы (The Devils)

— Императрица Трои, — сказала она, проведя кончиком пальца по буквам. Одну она смазала, но в эти дни ее руки и так вечно были в чернилах. — По крайней мере, я могу это написать.

— Хм, — хмыкнул Якоб. Он стоял, опершись покрытыми шрамами кулаками на перила ахтеркастля, хмурясь на ветер. Хмурясь на побережье. И сильнее всего хмурясь на любые другие корабли.

— Всё еще беспокоишься? — спросила Алекс, отложив бумагу и прислонившись к перилам рядом с ним. Теперь он нахмурился, глядя на нее. — Беспокоиться — моя работа.

— Везет тебе. Твоя работа и хобби совпадают! — И она игриво ткнула его кулаком в плечо, от чего, как ей показалось, ни один из них не получил удовольствия, поскольку ее костяшки всё еще саднили после того, как она съездила Бальтазару по лицу. Чем она, если подумать, тоже весьма гордилась. — Что это за страна? — спросила она.

Якоб кивнул вправо, на туманные очертания далекого берега под свинцово-серым небом. — Там... Неаполитанское королевство. Алекс поморщилась. — Можно не продолжать.

— А это... — Якоб кивнул на проплывающую слева береговую линию, изрезанную и скалистую, — ...была Троя, пока троянцы не отступили; затем Болгария, пока болгар не оттеснили; затем часть Венеции, пока венецианцы не потеряли к ней интерес; затем Княжество Сербия, пока не пришла Долгая Оспа.

— А теперь? — Раздробленные осколки земли без закона и лидера, подорванные войной, опустошенные чумой, кишащие бандитами.

— Ну, кого из нас не дырявил парочка бандитов? — Алекс повернулась, опершись локтями о перила, и позволила соленому бризу трепать ее волосы; морские птицы беззаботно кружили в их кильватере, и сухопутные проблемы казались далекими. В море всё становится лучше. — Мы уже четыре дня на воде, и никаких проблем.

Якоб сузил глаза. — Именно тогда, когда нет никаких признаков проблем, нужно высматривать их внимательнее всего.

— Да... но ведь это не так, верно? Это просто одна из тех фразочек, которые звучат круто, но если вдуматься, на самом деле ничего не значат. Якоб нахмурился. А что еще ему оставалось делать?

— Да брось. — Алекс подумала о том, чтобы снова ткнуть его в плечо, но передумала. — Я уже несколько недель не видела, чтобы кого-то убивали. У меня такое чувство, что мы и впрямь можем добраться до Трои. — Ей почему-то не хотелось говорить это вслух, поэтому она придвинулась ближе и пробормотала уголком рта: — Не говоря уже о том, чтобы это написать, я начинаю думать, что действительно могла бы стать Императрицей.

Барон Рикард услышал ее, разумеется. Барон Рикард слышал всё. — Любой может стать Императрицей, если у него правильные родители и корона. — Он со знанием дела ухмыльнулся набалдашнику своей трости. — Другой вопрос — будешь ли ты в этом хороша. — В последние несколько дней вампир выглядел моложе, чем когда-либо. Казалось, он носил с собой трость только для того, чтобы со знанием дела ей ухмыляться.

— Ну, я умею читать и писать. — Алекс оттолкнулась от перил и вразвалочку направилась к грот-мачте, выставив вперед шею так, как учил ее вампир, словно она была торговцем шеями, и ее собственная была идеальным выставочным образцом, которым она хвасталась. — Я умею ходить. Я знаю, как спрятать кинжал. Знаю историю древнего Карфагена, Венеции и Трои. Я и раньше знала, как распознать лжеца. Что еще на самом деле нужно знать Императрице Востока?

— С основами ты разобралась, — пробормотала Вигга. Она сидела на палубе, откинувшись назад и опираясь на руки; ее татуированные, обгоревшие на солнце плечи были подтянуты к татуированным, обгоревшим на солнце ушам, а взгляд прикован к паре матросов, возящихся в снастях наверху. — Смотри, как карабкаются. Интересно, смогли бы они так же проворно вскарабкаться на меня.

— Это команда, — крякнул барон Рикард. — А не меню.

— Чья бы, блядь, корова мычала, — проворчала Вигга. — На половине этих парней уже дырки от клыков. Как тебе удается уговаривать людей согласиться на то, чтобы их пожевали — ума не приложу. — Я слушаю, я понимаю, я сочувствую. Короче говоря, я действую с простой грацией и хорошими манерами, и поэтому люди ко мне тянутся, а не шарахаются, как от тебя. — О, ты бы удивился.

— Скорее ужаснулся. Меня поражает, как много мужчин добровольно соглашаются лечь в постель с вервольфом. — Ну, большинство мужчин готовы трахнуть что угодно, да и я обычно не начинаю знакомство с рассказа о вервольфе. — А с чего начинаешь? — спросила Алекс.

Вигга скользнула ногой по палубе, пока ее ноги не оказались широко расставлены, демонстрируя слегка заляпанную промежность ее штанов. — С этого, — сказала она.

— Добрая Святая Беатриса... — пробормотал брат Диас, хотя Алекс заметила, что он оторвал взгляд от своего письма, чтобы посмотреть, и так и не отвернулся.

— Если в этом и есть какой-то секрет... — задумчиво произнесла Вигга, которая либо забыла, что сидит с широко раздвинутыми ногами, либо ей было плевать, — ...то он в том, чтобы никогда не стесняться задавать вопрос, никогда не бояться ответа, не тратить слезы на отказы и обеими руками цепляться за любой проблеск тепла, который можно выцарапать из безразличной тьмы бытия.

Алекс медленно кивнула. — Всего-то, а?

Бальтазар лежал в темноте, слушая скрип корабельных досок, и чувствовал себя глубоко больным.

Он не мог бы сказать, была ли его постоянная тошнота вызвана попыткой сломать связывание, отвращением к своему унизительному провалу или банальной морской болезнью. Да и как тут разберешь? И какая разница? Он ненавидел лодки. Он терпеть не мог связывания. Он питал отвращение к хитрым кардиналам, младенцам-папам, мрачным рыцарям, высокомерным вампирам и озабоченным вервольфам. Он ненавидел кулаки принцесс. Он презирал абсолютно всё.

Он услышал скрип открывающейся двери и с великой неохотой обернулся, чтобы посмотреть. На пороге стояла Батист, разглядывая его с таким видом, с каким смотрят на забитый сортир. Чтобы к нему, Бальтазару Шаму Иваму Дракси, человеку, который иногда называл себя Ужасом Дамьетты, относились с таким презрением! Его жизнь превратилась в одно бесконечное, мучительное падение.

— О, — сказал он. — Это ты. Она приподняла брови. — Всегда приятно получить теплый прием.

— Смею предположить, есть люди, которых я хотел бы видеть еще меньше. — Он снова отвернулся к стене, обняв подушку. — Но никакие имена сходу в голову не приходят. — Однако он так и не прогнал ее. Он оказался в ловушке между желанием в одиночестве упиваться своей липкой тоской и желанием горько на нее пожаловаться. — Полагаю, ты здесь, чтобы позлорадствовать над моими несчастьями.

— Чтобы поменять тебе повязку. — Он услышал, как она вошла в каюту. Щелчок закрывшейся двери. — Но, возможно, заодно я смогу втиснуть сюда и немного легкого злорадства. — Тогда делай, что должна. По обоим пунктам. — Он вытянул назад забинтованную левую руку.

Кровать скрипнула, когда она села. Он почувствовал, как она вытащила булавку из повязки, и поморщился, когда она начала ее разматывать. — Ой, — пробормотал он без особой убедительности. — До чего я докатился? Медицинская помощь от бывшей пиратки? — А еще я какое-то время была помощницей мясника, если тебя это утешит.

— Смею предположить, они все сейчас вдоволь смеются за мой счет. — Он свирепо уставился в дощатый потолок. — Там, наверху. На палубе. — Возможно, ты удивишься, узнав... что не всё в этом мире... вертится вокруг тебя. — Я даже не стою обсуждения! Как будто моего жалкого провала в попытке сломать связывание было недостаточно для унижения. — Ты меня впечатлил.

Он не смог удержаться, чтобы не взглянуть через плечо. — Правда? — Не думаю, что у нас когда-либо был колдун, который зашел так далеко, чтобы сильно обжечься, а затем получить по носу от семнадцатилетней девчонки.