Дьяволы (The Devils)

— О, добрая Святая Беатриса... — Он стиснул челюсти и повернулся к кругу. — Бальтазар Шам Ивам Дракси! — Не прекращая своего непрерывного бормотания, маг с трудом приоткрыл один глаз, чтобы свирепо взглянуть на них. — Я приказываю вам...

Бальтазар одной рукой сделал хватательное движение в воздухе, и слова монаха оборвались неловким бульканьем. Он согнулся пополам, хватаясь за горло. Он уставился на Алекс вытаращенными глазами.

— Маг заблокировал ему дыхание, — спокойно заметил барон Рикард.

Алекс подхватила брата Диаса, когда тот рухнул на колени; на его висках вздулись вены. — Отпусти его! — завизжала она на Бальтазара, но если не считать его самодовольных лекций по истории древнего Карфагена, он игнорировал ее неделями. Было бы большим потрясением, если бы он решил начать обращать на нее внимание именно сейчас. Он стоял с искривленными губами — нечто среднее между гримасой боли и улыбкой триумфа, — а его мантию рвал ветер, взявшийся из ниоткуда.

— Помогите мне! — крикнула она барону Рикарду, подняв руку, чтобы защитить лицо от секущего песка.

Вампир не помог ни на йоту. — Вы вроде как собираетесь занять трон. И не можете призвать к порядку одного волшебника?

Круги уже светились, обжигая половицы. Отрубленная голова продолжала выкрикивать бессмыслицу. Брат Диас стоял на коленях, его лицо начало багроветь.

— И что мне, блядь, делать?! — закричала Алекс.

— Навались... — скомандовал Эрик, спокойный у румпеля, с трубкой, зажатой в пожелтевших зубах. — Навались... — Задавая темп, рубя время на мгновения, его голос успокаивал ее колотящееся сердце своим медленным ритмом. — Навались...

Боги, только запах моря, хлопанье паруса и холодные брызги, свежие на ее коже. Она и забыла, как сильно всё это любила. Забывать было ее талантом. Забвение могло быть даром. Но оно могло быть и проклятием. Кто ей это сказал? Какой-то хмурый рыцарь, которого она знала. Но где она его встретила? Она перестала искать закономерности в вещах. Теперь она просто позволила этому нахлынуть на нее, как приливу после заката.

— Тогда греби, — сказал Хальфдан, хмуро глядя на нее сверху вниз. — Жизнь и так достаточно болезненная штука, нечего самой себе мешать. — Ага. Гребу. Конечно. — Она всегда вносила свою лепту. Она обхватила мозолистыми руками отполированное временем весло и вложила в него всю свою силу.

Смеркалось, небо наливалось синяками грозовых туч. Им бы лучше править к берегу, но она не помнила, где берег. Не помнила, был ли вообще какой-нибудь берег. Неужели они всегда были здесь? Здесь, на беспокойном море, со всей этой бескрайней и непостижимой глубиной под ними?

— Не заглядывай слишком далеко вперед, — сказал Олаф рядом с ней, и Вигга рассмеялась, но когда он повернулся, дальняя сторона его лица была изрыта следами когтей, а вместо глаза зияла красная, сочащаяся дыра. — Что случилось? — прошептала она. — Это ты сделала, — сказал он, и в его сложенных лодочкой руках лежала мешанина из его собственных кишок.

— Можно ненавидеть товарища по кораблю и всё равно грести в одном направлении, — сказал Эрик. — Ага. — Вигга отчаянно закивала, изо всех сил стараясь проглотить свой ужас и сохранить надежду. — Это верно. Я часто так говорю. — Но ты выгребла нас за край ебаного мира. — Слова дымом срывались с его сине-черных губ. Может, он и сбежал от нее, но замерз в снегах?

Она всегда знала, что те, кто смог сбежать, не могли уйти далеко. — Это была не я, — сказала Вигга, и она плакала, — это был волк.

Она выбралась из прибоя на берег; соленые брызги и соленые слезы смешались на ее лице. Темный берег под темным небом, злые волны грызут черный песок. С пляжа вела заросшая колючками тропа между двумя огромными камнями, вкопанными торчмя, словно руками великанов, и на камнях были высечены предупреждения. Те же самые предупреждения, что и на ее лице, на ее руках, на ее спине.

— Я знаю это место, — прошептала она. — Разумеется, — сказал Хальфдан, направляясь к камням. Его горло представляло собой гигантскую, капающую красным рану, и когда он говорил, из его носа выдувались кровавые пузыри. — Я не хочу идти, — сказала она. — Но ты пошла.

Она попыталась побежать, но ноги понесли ее в другую сторону, к тропе. Навстречу волку.

— Залезай внутрь и сиди там. — Они тыкали в нее сквозь прутья клетки железом, раскаленным докрасна и воняющим гарью, и она забилась в угол, стараясь не видеть крови, покрывавшей ее руки, не чувствовать крови под ногтями и не ощущать вкуса крови, запекшейся на губах. Она зарылась в смердящие лохмотья, пытаясь спрятать себя, пытаясь спрятаться от самой себя.

— Я неправильная, — скулила она, сжавшись в комок. — Я злая. — Словно она могла свернуться так плотно, что исчезла бы в самой себе и ей больше не было бы больно. — Я мерзкая. Мама, пожалуйста. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала мать, натягивая ей волосы, заплетая косу, и Вигга возблагодарила богов за то, что она дома. Хотя было странно, что у них тут стоит такой огромный обеденный стол. Она не понимала, как он вообще мог поместиться в их маленьком доме. — Я люблю тебя, и всегда буду с тобой. — Она закончила заплетать косу, похлопала по ней и вздохнула. — Но посмотри, к чему это меня привело. Любить тебя — всё равно что бросать золото в колодец. Любить тебя — это смертный приговор. Волк — это лишь оправдание, и даже не самое лучшее. Ты была животным еще до укуса.

— Не говори так. Ты никогда так не говорила. — Но ты же знаешь, что я всегда так думала.

Это было больно. Она закусила губу и отвернулась, а бесполезные слезы щекотали ей лицо. Сжала кулаки и хмуро уставилась на темные земли за разбитой лодкой, чьи изваянные ветром шпангоуты походили на кости из драконьей туши. Волк рыскал снаружи, за ребрами остова лодки, внутри ребер ее грудной клетки. Она видела блеск его глаз в черноте за пределами света факелов. Их крадущуюся, тлеющую ярость. Их чудовищный голод, который невозможно утолить.

— Ебаный волк! — закричала она на него. — Ебаный вор! Ты украл мою жизнь! Волкам нет дела до слов. Только вой и голод. Шлепанье, шлепанье, так мягко на лапах, он крадется за ней, выжидая момент. Ждет, чтобы вручить ей свой ужасный дар, свое чудесное проклятие, укус, который станет ее концом и ее началом.

Она сидела на корточках среди изувеченных трупов своих товарищей по кораблю. — Ты не сделаешь меня рабыней. — Она встала, сжав кулаки. — Я заставлю тебя носить намордник! Клянусь! И ярость вспыхнула в ней — жаркая, свирепая и непреодолимая, — и она бросилась во тьму.

Солнце садилось. Кровавый закат над долиной испещренной воронками грязи, над расщепленными пнями. Столбы густого дыма возвышались в израненные небеса. Хлопья пепла падали, как снег.

— Ну и видок, — пробормотал Якоб, хромая вперед. Тропа скользнула в лес. Но не из деревьев. А из заостренных кольев, вбитых в землю острием вверх. Из раскачивающихся виселиц, утыканных гвоздями дыб и болтающихся цепей. Из гигантских колес, подобных тому, на котором Спасительница отдала свою жизнь за всё человечество.

Вдалеке раздавался стук. Тук, тук, тук. На некоторые колья были насажены трупы. Выставленные напоказ как предупреждение. Сначала эльфы — те, кто пришел принести человечеству террор, и нашел свой собственный. Враги Господа, пришедшие преподать кровавые уроки и даже не подозревавшие, насколько способные ученики их здесь ждут.

Но у Бога много врагов, и не все из них эльфы. По мере того как Якоб с трудом пробирался вперед, он начал замечать среди насаженных на колья мужчин. Затем женщин. Затем детей. Всё больше и больше. Вот куда привела их святая тропа. Закономерный итог праведного дела. Лучший мир, который они намеревались построить. Лес мертвецов.