Дьяволы (The Devils)

Санни обожала оркестры. Это всегда казалось ей магией — как они могли заставить кусок дерева вот так петь. Она хотела бы потанцевать, но была в этом невероятно плоха. Однажды она разучила танец, но когда показала его Шпрехшталмейстеру, тот посмотрел на нее так, словно сосал лимон, и сказал: Я думал, вы, ублюдки, все поголовно должны обладать неземной грацией.

Когда ее в последний раз приглашали на вечеринку? Никогда. Очевидно же. Все ее презирали. Но она всегда хотела побывать на одной из них. На такой, где бы она не подслушивала, не крала что-нибудь или не пыталась кого-то отравить, разумеется.

Вечеринки. Потрясающе. Люди танцуют, смеются, флиртуют, говорят одно, но почему-то имеют в виду другое. Делают ходы с помощью улыбок, взглядов и размахивания руками. Как игра в социальные шахматы по высоким ставкам на этом черно-белом клетчатом полу. Санни любила людей, они были такими странными. Ей хотелось бы быть одной из них.

Она крепко сжимала в руке приглашение. Она была так взволнована, получив его. Нашей дражайшей Санни, вы сердечно приглашены... бла-бла-бла, или типа того. Хотя она не помнила, как открывала конверт, теперь, когда задумалась об этом. Была ли она пьяна? Однажды она уже напивалась. Один бокал вина — на вкус как чьи-то ноги, — после чего у нее очень быстро закружилась голова, затем ее стошнило, она потеряла всякое достоинство, и Вигге пришлось укладывать ее в постель.

И кто такая вообще эта Вигга? Она почесала затылок. Очень странно. Она бросила свой плащ привратнику, но тот не заметил, и плащ просто скомкался на полу, где на него тут же кто-то наступил.

— Я здесь, — сказала она, но привратник проигнорировал ее, грубый ублюдок, будучи занят тем, что принимал пальто у какой-то женщины, которая втиснулась следом за ней, грубая сука. Санни заметила, что на ней маска. Затем она заметила, что в масках вообще все. Все, кроме нее.

Она в панике уставилась на приглашение. Вы сердечно приглашены на бал-маскарад... бла-бла-бла. Нет! Если кому и нужна была маска, так это ей. Ее лицо было ужасным. От одного его вида людей тошнило. Она прикрыла лицо руками и обнаружила, что покраснела так сильно, что было почти больно; это было странно, потому что она никогда раньше не краснела, она видела, как это делают другие, и думала, что это превосходно, но часами тренировалась перед зеркалом и так и не смогла этого добиться.

— Извините, — сказала она, протискиваясь боком сквозь толпу, но никто не уступал ей дорогу. — Прошу прощения! — Но все вели себя так, словно ее здесь не было, и кто-то налетел на нее, а кто-то другой наступил ей на ногу, а затем, когда она ахнула, кто-то рассказал шутку, неосторожно взмахнул локтем и заехал ей прямо по губам.

— Какого хрена ты творишь?! — зарычала она на него, но он продолжил как ни в чем не бывало, и все взорвались хохотом над кульминацией шутки. Женщина с огромными мускулистыми плечами, дикими темными волосами и надписями на щеке сидела на одном из шестнадцати стульев за обеденным столом, очень оживленно с кем-то беседуя, несмотря на то, что была одна.

Санни снова посмотрела на приглашение, но теперь это была старая, потрепанная цирковая афиша, скверно напечатанная на скверной бумаге. Взгляните в ужасе на единственного в Европе эльфа в неволе! Третий номер после живой статуи и того мужика с гигантской бородавкой на лице. Это даже не было правдой. Про единственного эльфа в неволе, а не про бородавку. Но обыденность не собирает толпы, всегда говорил Шпрехшталмейстер. Ей хотелось бы, чтобы он был здесь, даже несмотря на то, что он ее ненавидел. Даже быть ненавидимой — это уже кое-что. Доказательство того, что ты произвела впечатление.

Всё было слишком ярким и слишком громким. Она слышала мух. Она что, пьяна? Ее не тошнило, но достоинство она определенно потеряла. Не то чтобы это имело значение. Какой прок от достоинства, если никто не знает, что ты здесь? Какой вообще от чего-либо прок? Если никто не знает, что ты здесь, есть ли ты здесь вообще?

Оркестр заиграл ту самую музыку с гудящей трубой, которую играли в цирке, когда она выходила на манеж, чтобы ее освистали и сбили с ног хлопушкой. Ей не очень-то нравилась эта музыка. Круг гуляк в масках показывал пальцами и смеялся над мужчиной, стоявшим согнувшись в центре. Серый, покрытый шрамами, обеспокоенный человек, и он казался таким знакомым, но Санни никак не могла вспомнить, кто это.

— Это неправильно, — говорил он. — Нам не следует здесь быть.

— Эй? — Санни щелкнула пальцами прямо у него перед носом. — Я тебя знаю? Но он ее не знал. Он даже ее не видел. Она скомкала афишу в дрожащем кулаке. Она была в ярости, и никто этого не замечал, и она была в ужасе, и никто этого не замечал, и она была несчастна, и никто этого не замечал, да никого бы это и не волновало, даже если бы они заметили.

Она нашла угол и втиснулась в него. Сползла вниз, чтобы сесть, и плотно прижала колени к груди. Она могла делать себя невидимой. В этом была ее фишка. Но могла ли она сделать себя видимой? Вот в чем была проблема.

Ничего, кроме правды

Ветер со свистом гулял по комнате, дергая пламя свечей и складывая пыль в странные узоры. Бронзовые круги гудели и дымились. Из-за непрекращающегося лепета отрубленной головы Алекс казалось, что ее друзья в доме сходят с ума. Если он у них вообще когда-либо был.

Так с чего бы Бальтазару ухмыляться? — Что-то не так, — сказала она.

— Всё не так! — Брат Диас махнул рукой на подтекающую голову, на дребезжащие круги, на бормочущего волшебника. — Уже несколько недель всё идет не так... — Он пытается сломать связывание. — Теперь вы эксперт не только по манерам, но и по магии?

— Я умею распознавать лжецов, — огрызнулась она. — Я слышала, как он говорил об этом в дороге. — И она кивнула на барона. — Ему.

Вампир с видом оскорбленной невинности положил вялые пальцы на грудь. — Мне? — Это правда? — Брат Диас выглядел по-настоящему задетым.

Барон Рикард вздохнул. — Люди могут доверять мне свои секреты, не боясь осуждения. Я вампир. Я оставляю морализаторство тем... — И он лениво махнул в сторону монаха. — ...у кого меньше способностей к рассудку и больше — к лицемерию.

Улыбка Бальтазара становилась всё шире, его движения — всё резче. Ветер срывал бумаги со столов, хлестал Алекс волосами по лицу, оборванные обои хлопали по гнилой штукатурке.

— Почему вы не сказали раньше?! — взвизгнул брат Диас. Алекс облизнула губы. В основном потому, что она надеялась быть уже за много миль отсюда, ускользнув под покровом ночи, чтобы начать совершенно новую жизнь, которую она уж точно не просрет так, как старую, и в которой оборотни, вампиры и маги станут лишь еще одним набором скверных воспоминаний, о которых можно притворяться, что забыла.

А потом напали Маркиан и его зверолюди, и выяснилось, что остальные сыновья Евдоксии, скорее всего, знают о ней, и она начала думать, что ее лучший шанс — остаться с остальными. Якоб, Вигга и Санни — говорите о них что хотите, а сказать можно много чего, но они доказали, что стоят на ее стороне. Давненько уже на ее стороне не было никого, кроме нее самой. И эта ее сторона была абсолютно ебаной пустыней.

— Велите ему остановиться! — Ей пришлось кричать, чтобы перекрыть шум.

Монах выглядел слегка растерянным. Из тех людей, которые скорее позволят лодке утонуть, чем отдадут приказ вычерпывать воду. Приходилось признать, что выбор лидера из него был дерьмовым. Но ведь и из Алекс выбор принцессы был таким же.

Она схватила его за грудки рясы. — Ее Святейшество назначила вас главным! Таковы были слова связывания! Прикажите ему остановиться!