Дьяволы (The Devils)

— А-а, мое плечо! А-а, мое колено! — Но им было плевать, насколько сильно они причиняют ей боль. Чем больше, тем лучше. Ее волокли по грязи, навозу и холодным лужам; порванные штаны сползли наполовину, обнажив задницу, затем она взлетела в воздух, затем скакала на одной ноге, затем отскочила от угла телеги, рыдая, отплевываясь и давясь собственными волосами.

Ее тащили к квадрату тени, который был дверным проемом длинного дома, и она вцепилась в один из столбов рядом с ним, повисла на нем, обняла его так, словно он был ее последним другом во всем мире. Так оно и было.

— Нет, нет! Я в безопасности! Я чистая! Но все знали, что это не так. Мужчины дернули со всем своим весом, цепи со звоном натянулись, и она завизжала, когда какая-то женщина начала бить ее метлой — хрясь, хрясь по спине. Наконец они оторвали ее от столба, руки были содраны в кровь, она с размаху ударилась лицом о стену дома и провалилась в темноту, пахнущую травами и дымом.

— Ты не в безопасности и ты не чистая, — сказала Сади, раскладывая чернила. — Ты — полная противоположность и тому, и другому. — Мне так жаль! — Мне тоже. Но извинения ником не вернут жизни. — И они накинули цепи на колья, вбитые в усыпанную соломой землю, так что ее распяли лицом вниз над испачканным камнем, на котором совершались жертвоприношения.

— Это был волк, — заскулила Вигга, напрягаясь и вырываясь, но застряв намертво, как муха в свечном воске. — Я ничего не могла поделать. Сади приподняла лицо Вигги и взяла его обеими руками, скорее с грустью, чем со злостью, и вытерла слезы Вигги большими пальцами. — Вот почему мы должны заклеймить тебя. Люди должны знать, что ты такое.

Она взяла костяную иглу, кивнула, и они начали срезать грязную одежду Вигги. — Это единственное, что можно сделать по совести. А ты знаешь, какие мы здесь. Мы всегда стараемся поступать по совести. — Вы не можете, — заскулила Вигга, — не можете.

— Мы должны. — Тук, тук, тук, — Сади начала накалывать на ней предупреждения, и Вигга заплакала. Не из-за боли. А потому что знала: пути назад нет.

— Вы не мофете, — бормотала голова, — вы не мофете.

Бальтазар не знал и не заботился о том, чьи слова она попугайничает. Он всегда считал иллюзии низшей дисциплиной, самим определением мошенничества, уделом вульгарных уличных фокусников, а не уважающих себя магов. Это мнение лишь укрепилось, когда — после того как он поделился им с ней на собрании «Друзей Нуминозного» — Коворин Девятиглазый обманом заставил его поцеловать гуся перед всем собранием; унижение, которое не было ни забыто, ни прощено, ни Бальтазаром, ни, как он полагал, самим гусем.

Вероятно, неубиваемый идиот, невидимая эльфийка, неописуемый вервольф и самая опытная самодовольная гарпия Европы прямо сейчас блуждали кругами по воображаемому лабиринту своих собственных ужасающе клишированных худших страхов. Что касается Бальтазара, они могли оставаться там бесконечно. Последние несколько месяцев он и так жил в своих собственных худших страхах и был всецело сосредоточен на собственном освобождении, большое спасибо. Эта задача, как выяснилось, требовала от него предельного напряжения сил.

От него требовалось выполнять два изматывающих ритуала одновременно: малый — для подавления тошнотворных эффектов связывания, и великий — чтобы сломать его, и всё это — поддерживая видимость того, что он рассеивает громоздкий домашний защитный механизм какого-то бездарного иллюзиониста. Эта красная полоса на его запястье, однако, оказалась куда более упрямой, чем он мог предвидеть, не говоря уже об одной неудачной попытке за его плечами. Чем больше силы он прикладывал, тем крепче она, казалось, сжималась, тем сильнее закипала тошнота, и тем больше усилий ему приходилось тратить, чтобы подавить ее. Под одолженной мантией он обливался потом и уже начинал задаваться вопросом, сколько еще выдержат эти круги заклинателя, прежде чем вырвут свои винты из пола, покоробятся от жара или, в конце концов, просто расплавятся.

Последствия внезапной осечки могли стать взрывоопасными — для Бальтазара, для всех в этой комнате, и потенциально для всего района. Он вспомнил свой недоверчивый смех, когда узнал, что Сарзилла из Самарканда взорвала себя при попытке превратить олово в серебро — поскольку после того фиаско с ящерицами никто больше не пытался превратить свинец в золото, — прихватив с собой две с половиной вполне процветающие улицы и рынок тканей.

Что, черт возьми, должно вселиться в человека, чтобы пойти на такой риск? — вслух задавался он вопросом. Птицы, очевидно, поскольку она жила одна. И вот теперь он сам шел на еще более рискованную авантюру. Но отступать было некуда. Вот она, его возможность не только обрести свободу, но и оставить неизгладимый след в истории как один из величайших оккультных практиков эпохи! Он утрет нос этим ханжеским лицемеркам Бок и Жижке, и этой ухмыляющейся суке Батист, и Коворину Девятиглазому, и каждому другому завистливому сопернику, который когда-либо смел недооценивать его!

Он поборол нарастающую тошноту так же, как поборол все препятствия, несправедливости, несчастья. Он покажет всему миру! История не делается осторожными!

Он стиснул зубы и потянул снова, всасывая воздух раздутыми ноздрями, втягивая силу в круги заклинателя; теперь они звенели, пели, начиная, подобно железу в кузне, едва заметно светиться.

— Это неправильно, — пробормотал Якоб. — Нам не следует здесь быть!

И он бросился бежать из столовой с ее бесконечно жужжащими мухами. Во всяком случае, настолько быстро, насколько позволяло его тело: держась за правое бедро и почти не сгибая левую ногу. Он пошатнулся и двинулся обратно по темному коридору, вымощенному черными и белыми черепами, обшитому расплющенными щитами; дюжины искореженных доспехов стояли по стойке изувеченного смирно. Он поднырнул под сломанную опускную решетку, миновал разбитые ворота и вышел на поле боя.

Они были отрезаны. Они были обойдены с флангов. Он слышал барабаны, рога и завывающие боевые песни. Монотонный гул «Спасительницы нашей» из тысячи глоток. Эльфы были повсюду. Призраки в лесу, тени краем глаза, исчезающие, как дым, когда пытаешься их схватить. Их черные стрелы порхали из-за деревьев, словно отравленный шепот. Сбиться с пути означало смерть, опустить щит означало смерть, повернуться спиной означало смерть.

— Вперед! — Якоб высоко поднял меч, или настолько высоко, насколько позволяла боль в плече. Смелость заразительна. Если ее проявляет один, она распространяется на других. Страх действует так же. Отступление превращается в паническое бегство. Поэтому он еще раз сделал себя острием копья, вонзился в гущу схватки; проливной дождь барабанил по нему, просачиваясь сквозь доспехи и пропитывая гамбезон, превращая его в холодный свинец.

Он уже не был уверен, с кем они сражаются. С эльфами? С литовцами? Сицилийцами? Кастильцами? Пиктами, ирландцами, ведьмами из той башни, которую они сожгли, или монахами из той церкви, которую они сожгли... век и более врагов, сливающихся воедино, как краски на палитре безумца.

Он толкал и топтал, зажатый плечом к плечу, рычал и толкал, едва соображая, мертвы или живы сражающиеся вокруг него люди, каждый из которых был так же беспомощен, как пробка в наводнение. Люди стонали, кричали, кусались, били локтями и кулаками, выли и падали, чтобы быть втоптанными в грязь.

Он чувствовал вкус крови, он чувствовал вкус смерти. — Убейте ублюдков! — зарычал он, пытаясь высвободить руку с мечом. — Убейте их всех!

Вечеринка была в самом разгаре, когда Санни вышла из коридора и совершила свой грандиозный выход.

— Та-да! — пропела она, но никто не заметил, а жаль, ведь она потратила несколько часов на то, чтобы одеться, и вся сияла по такому случаю. И все остальные тоже; счастливая толпа заполнила столовую с высокими потолками под самой люстрой. И на галерее наверху тоже. Все сбивались в кучки, расходились и кружились в водовороте, а где-то играл оркестр.