Дьяволы (The Devils)

Вокруг было полно мух.

— Готова? — спросила Вигга, сплетая пальцы в замок, чтобы сделать ступеньку. — Обычно да, — ответила Санни, ставя свою босую ногу в татуированные ладони Вигги, где она казалась совсем тонкой и бледной, как детский рисунок ступни. Вервольф сосчитала, кивая на каждую цифру: — Раз, два, три.

Санни прыгнула, Вигга подбросила ее, и она взлетела так, словно ничего не весила. Справедливости ради, она весила немногим больше, чем ничего. В полете она легчайшим касанием оперлась о перила и абсолютно бесшумно приземлилась на корточки на галерее.

— Всегда меня впечатляет, — услышала она снизу голос Якоба. — Бросок или прыжок? — Честно? И то, и другое. — Ну да, — сказала Вигга, — и то, и другое должно казаться магией человеку, который без чужой помощи даже с лодки сойти не может. — Ты ведь не дашь мне об этом забыть, да? — В твоем возрасте, — заметила Батист, — я удивлена, что ты уже этого не забыл.

С балкона вели четыре двери, и Санни неслышно прокралась к ближайшей, прижалась спиной к стене и заглянула за угол, показываясь настолько мало, насколько это вообще было возможно. Сила привычки. Чем больше люди ее видели, тем меньше она им нравилась.

Очередной коридор. Клетчатая плитка, пыльные панели, покосившиеся доспехи. По скольким из них они уже прошли? Казалось, по дюжинам.

— Вам двоим стоит пойти в цирк, — говорила Батист. — Санни уже пробовала, — буркнул Якоб. — Не выгорело. — Может, если бы я была акробаткой, — крикнула Санни, — а не уродкой.

Она подождала, но в ответ была лишь тишина. Люди редко смеялись над ее шутками. Они говорили, что всё дело в том, как она их рассказывает. Поработай над своей ебаной подачей. Но она надеялась хоть на какую-то реакцию.

Она вернулась к перилам и посмотрела вниз. Комната внизу была пуста. — Якоб? — прошипела она. По горлу поползло мерзкое чувство страха. — Вигга? — Ее слова потонули в тишине, такой глубокой и глухой, что в ушах зазвенело. — Батист?

Но пропали даже мухи.

— Это... странно? — пробормотал Якоб, в очередной раз выхромовывая из коридора.

Сколько раз уже, одна и та же комната? Та же клетчатая плитка. Тот же стол, уставленный засиженной мухами едой, один опрокинутый стул. Та же люстра с дюжиной свечей. Вот только теперь стол находился на выложенном плиткой потолке, а люстра торчала из деревянного пола.

Вы вряд ли бы удивились, не увидев ничего удивительного в доме иллюзиониста, но это, он был почти уверен, было неправильным. Он ткнул пальцем в одну из нитей стеклянных бусин на люстре, торчащих прямо вверх, и она слабо звякнула, качнувшись взад-вперед, словно камыш на дне реки.

— Всё перевернуто, — пробормотал Якоб.

— Или это мы перевернуты? — сказал Шимон, так буднично, словно подобное случалось сплошь и рядом. Шимон Бартош, живой как сама жизнь — что в его случае означало воистину огромный, — нес щит с двуглавым орлом и святым кругом, который Папа Анжелика разрешила им добавить к своему гербу, превратив Железный Орден в Золотой. Как же они гордились тем, что носили этот круг, когда с гимнами на устах маршировали, чтобы навести в мире порядок. У него было дурное предчувствие, что он знает, чем всё это закончилось.

— Где Санни? — спросил он. — Кто? — И эта, как ее там. Вервольф. — Вер-что? — Шимон нахмурился. Остальные Храмовники тоже нахмурились. Чары командования так легко разрушались. Структура, на которую они все опирались, могла рухнуть, а это означало хаос, смерть и крах их священного дела. Великий Магистр должен был казаться больше, чем просто человеком. Тверже. Сильнее. А главное — увереннее. Из твоей уверенности вырастет их уверенность, и компания, сплоченная праведной целью, не сможет потерпеть неудачу.

В лидере никто не хочет видеть сомнений.

— Не бери в голову. — Возможно, ему это просто приснилось. Иногда казалось, что он не может закрыть глаза, не увидев прошлого. Якоб потер пульсирующие виски. Там постоянно скапливался сальный пот. — Я думал, вы все мертвы. Давным-давно. — Я жив ровно настолько же, насколько и ты, командир, — ответил Шимон. — Всё так плохо, да?

— Так много вариантов, — сказала Эльжбета, медленно поворачиваясь и хмуро глядя на перевернутую галерею и ведущие с нее перевернутые двери, каждая из которых была точной копией остальных.

Якоб не мог встретиться с ней взглядом. Он был уверен, что она мертва. Помнил, как сам ее задушил. Выбора не было. Сомнение подобно чуме в городе, его нужно выжигать до того, как оно распространится. Но вот она стоит здесь, с этой своей пухлой нижней губой и косой, уложенной вокруг головы, которая всегда слегка его раздражала, хотя он никогда не мог сказать почему.

Жужжание мух было повсюду. От него ныли зубы. От него ныли колени. — Какая дверь правильная? — спросила Эльжбета. — Правильной двери нет, — пробормотал Якоб, закрывая глаза. — Они все ведут в ад. Ад, ради строительства которого они сами надорвут себе спины.

— Пвавильной двеви нет, — пробормотала голова. — Они ффе ведут в ад.

— Это звучит не очень-то обнадеживающе. — Брат Диас становился всё более встревоженным. Его моральный компас в последнее время мог бешено вращаться, но он был достаточно уверен, что ад всё еще находится в неправильном направлении. — Разве это звучит обнадеживающе? — Нет, — огрызнулась Алекс, сверля Бальтазара взглядом.

Маг снова вцепился в воздух, словно силясь натянуть поводья невидимой упряжки лошадей, и на этот раз по комнате прокатился ответный бриз, заставив пламя свечей плясать, а страницы тяжелых фолиантов трепетать. Барон Рикард слегка приподнялся, выглядя уже не так фешенебельно скучающим, как обычно.

Бальтазар, по правде говоря, начинал выглядеть больным; его руки и губы непрерывно шевелились, на коже, приобретшей легкий зеленоватый оттенок, выступила испарина. Отрубленная голова теперь бормотала и подтекала почти без остановки, хотя чьи именно слова звучали из ее мертвого рта, становилось уже невозможно разобрать.

— Мне это не нравится, — сказала Алекс, когда ветер стих. — Ну, это никому не нравится, — сказал брат Диас. — Я ему не доверяю. — Ну, ему никто не доверяет!

— Не бойтесь... — Бальтазар с трудом приоткрыл один глаз в узкую щелочку и прошипел сквозь застывшую и глубоко не вселяющую уверенности улыбку: — Скоро всё это закончится. — И он поморщился, проглотив отрыжку, а затем снова яростно потянул воздух на себя.

Тот самый неестественный ветер вновь пронесся по комнате, на этот раз сильнее, заставляя оборванные обои хлопать, поднимая вихри пыли; металлические кольца сердито задребезжали о свои винты. Возможно, в тридцатый раз с тех пор, как он сидел на той скамье у кабинета кардинала Жижки, у брата Диаса возникло ощущение, что дела идут из рук вон плохо, но он был абсолютно бессилен это предотвратить. Возможно, в сотый раз с тех пор, как он сидел на той скамье у кабинета кардинала Жижки, он прижал к себе фиал на цепочке под рясой и закрыл глаза. — О Блаженная Святая Беатриса, проведи меня невредимым через мои испытания и предай меня благодати нашей Спасительницы...

— Нет, нет, — говорила голова. — Я буду ховофей. Почему-то для брата Диаса это прозвучало еще менее обнадеживающе, чем когда-либо.

— Нет, нет! Я буду хорошей! Но все знали, что не будет. Она никогда не давала ни малейшего намека на то, что вообще знает, как это делается. Ее волокли через деревенскую площадь, цепи туго стягивали каждое запястье и лодыжку, железные звенья впивались в плоть; по двое хмурых мужчин на каждом конце тянули так сильно, что казалось, ее суставы сейчас выскочат из сумок.

Люди смотрели: испуганно выглядывая из дверных проемов, или сыпя проклятиями, когда ее волокли мимо, или стоя с каменными лицами и скрещенными на груди руками, безразличные, как пустые рыцарские доспехи на стойке. Друзья и соседи превратились в мрачное жюри присяжных, и никто не замолвил за нее ни словечка. И она не могла их винить.