Страница 42 из 161
Марангон, тот самый молчаливый тип, к которому Батист подошла первым, в ответ отвесил неулыбчивый кивок и провел паству Часовни Святой Целесообразности в прихожую, где двое неулыбчивых головорезов поочередно просверлили каждого из них мрачным взглядом.
Всех, кроме Санни, разумеется. Они не обратили на нее внимания, потому что она была невидимой. Ну, на самом деле она не была невидимой. Она всё ещё видела собственные руки. Всё ещё видела собственную тень. Но больше их не видел никто. Она и сама толком не знала, почему. Не смогла бы объяснить, как она это делает. Она просто задерживала дыхание и... делала.
У Санни было много практики, так что она могла задерживать дыхание на очень, очень долгое время, даже когда бежала, или плыла, или, в одном памятном случае, висела под потолком у колдуна, но даже она не могла не дышать вечно. Вот почему она всегда думала о том, где ей предстоит сделать следующий вдох, и куда смотрят люди, и где падает свет, а где лежит тень, так что ее жизнь превратилась в маленький танец — от угла к шкафу, к кусту, к тени, под кровать, за чью-то спину, между чьих-то ног. И обычно ничего хорошего это не сулило.
Люди всё ещё могли ее слышать — в чем она совершенно однозначно убедилась, когда следила за той ведьмой и свалилась с крыши прямо на прилавок с кастрюлями и сковородками, — поэтому она неслышно ступала босиком позади всех (ботинки, связанные шнурками, висели у нее на шее), высматривая опасность и стараясь, чтобы никто не наткнулся на нее, не прищемил ее дверью и не заехал ей по зубам черенком грабель, как один садовник однажды. Она тогда изрядно разозлилась, но едва ли могла винить этого человека. Он ведь не мог ее видеть. Санни старалась никого не винить, если это было в ее силах. Вини огонь, а не свечи, любила поговаривать Матушка Уилтон.
Санни вполне нравилась Матушка Уилтон, несмотря на то, что та была напыщенной и англичанкой, что для большинства являлось двумя жирными минусами. Может, она нравилась Санни потому, что больше никто ее не выносил. Это заставляло Санни чувствовать себя особенной. Хотя ее симпатия никоим образом не была взаимной. Матушка Уилтон смотрела на Санни так, словно та была грязным полом в сортире. А потом она погибла, когда обрушился тот мост, и им прислали Матушку Феррару, которая смотрела на Санни так, словно та была открытой сточной канавой. Вот вам и урок. Всегда может стать еще хуже.
Из прихожей они попали в коридор, в конце которого стояли еще двое неулыбчивых головорезов. Никто здесь особо не улыбался. Надо заметить, Санни тоже улыбалась нечасто. Но по большей части потому, что ее рот, казалось, просто не изгибался должным образом. Улыбка всегда ощущалась на ее лице как что-то неправильное, и людям не нравилось, когда она пыталась. Это заставляло их думать, что она что-то замышляет. К тому же большую часть времени ее всё равно никто не видел. Тратить усилия на улыбку было бы расточительством.
Алекс уж точно не улыбалась. Она плелась с опущенной головой, словно пыталась стать такой же невидимой. Санни нравилась Алекс. Она приносила Санни еду в дороге, что случалось редко, и при этом даже пыталась быть любезной, что случалось еще реже. Санни хотелось бы спросить, в порядке ли она, но сейчас не было никакой возможности, да и, скорее всего, всё бы пошло наперекосяк. Она могла часами тренироваться перед зеркалом, но ее лицо было слишком угловатым и просто не хотело кривиться так же, как у всех остальных. Когда она пыталась быть искренней, это выглядело как сарказм. Когда пыталась быть щедрой, это выглядело как высокомерие. Когда пыталась быть дружелюбной, это выглядело как грязная эльфийская сука.
Грязная эльфийская сука, кричали ей в цирке, превращая это в скандирование, и ей это не казалось таким уж забавным, но все вокруг взрывались хохотом. Может, в этой шутке были какие-то уровни, которые она не улавливала? Ничто из сказанного ею никогда не было смешным; это было либо ужасающим, либо оскорбительным. Однажды она вышла в центр манежа и рассказала анекдот, и это привело всех в неописуемую ярость. Ты здесь для того, чтобы тебя ненавидели, а не для того, чтобы шутки шутить, сказал ей тогда шпрехшталмейстер. Впрочем, это прошло всё же лучше, чем в тот раз, когда она попыталась спеть песню. Злодеи не поют. Лучше всего ей было держать рот на замке. Держи свою ебаную пасть на замке, всегда говорил шпрехшталмейстер.
Вот почему она, как правило, держала рот на замке и делала разные мелочи, чтобы подбодрить людей. Вещи, которые они едва замечали: например, выравнивала шнурки на ботинках Якоба, чтобы ему не приходилось нагибаться, или складывала одежду Вигги, пока та с кем-нибудь трахалась, или слегка подотыкала одеяло Алекс по ночам, потому что та имела привычку ворочаться, сбрасывать одеяло и в итоге дрожать от холода. Это помогало Санни чувствовать себя полезной. Словно она была частью семьи. Было приятно попробовать каково это.
Якоб был ворчливым дедушкой, Рикард — загадочным дядей, а Батист — задерганной матерью. Бальтазар был чересчур самоуверенным старшим братом, брат Диас — неуверенным в себе младшим братом, а Алекс — милым ребенком, которого все любили, потому что она еще не пробыла с ними достаточно долго, чтобы кого-нибудь разочаровать. Вигга была, возможно, какой-нибудь странной троюродной сестрой, которая постоянно со всеми трахалась, когда не превращалась в гигантскую волчью тварь, и на этом моменте метафора окончательно разваливалась, потому что в скольких семьях есть невидимый эльф? Ни в скольких.
Они свернули за угол, и Санни задержалась, прижавшись к стене, чтобы позволить себе сделать пару приятных долгих вдохов, прежде чем задержать следующий и нырнуть вслед за ними в колоннаду. Она была построена вокруг того, что, должно быть, когда-то было садом, но череда наводнений превратила это место в солоноватый пруд. К чему, насколько она могла судить, сводилась значительная часть Венеции. В центре, по колено в воде, стояла потрепанная временем статуя, воздевая безрукую культю вверх, словно моля Бога о спасении. По опыту Санни, это не работало. Ни с Богом, ни с кем-либо еще. Если хочешь спастись, лучше будь готов спасать себя сам. А Бог, может быть, потом поздравит тебя с успехом, или типа того.
— Это был монастырь? — спросил брат Диас. — Да, — ответил Марангон, который говорил почти так же мало, как и улыбался. — А где монахи? — В раю, наверное? Вы тут эксперт.
Якоб при ходьбе держался за ногу. Недели марша с паломниками, должно быть, дались ему недешево. Санни хотела бы ему помочь, но у нее не было способа это сделать, да он и ненавидел саму идею помощи. По своим собственным причинам он желал сделать свою жизнь настолько трудной, насколько это вообще было возможно. Она совершенно не понимала людей, они были такими странными. Иметь с ними дело — всё равно что раз за разом получать пощечины.
У очередной тяжелой двери стоял еще один неулыбчивый головорез. Санни обычно проскользнула бы первой или протиснулась бы среди остальных, но они шли слишком плотной кучей, так что она подождала, пока они пройдут и дверь начнет закрываться, затем легонько щелкнула охранника по мочке уха, и когда тот резко обернулся, юркнула у него под мышкой, обогнула дверь и оказалась внутри за мгновение до того, как она захлопнулась; всё это было проделано весьма проворно, уж позвольте ей самой это признать. Жаль, никто не видел.
Огромный зал с высокими сводами по ту сторону был построен как капелла: на полпути к потолку тянулась галерея, а под стропилами на сквозняке трепетала старая паутина. Здесь было множество витражей с изображением святых, убиваемых самыми изобретательными способами. Вот Святой Симон на своем раскаленном докрасна троне, а вот Святая Джемайма под своим камнем, а вот Святой Седрик, утыканный гвоздями, от мысли о котором по спине Санни всегда пробегала дрожь. Получать гвозди в такие места — удовольствие ниже среднего.