Дьяволы (The Devils)

— Извини, — сказала Вигга. — Мне так жаль, что я наорала. Как грубо. — И она то ли улыбалась, то ли плакала одновременно. — Моя мать была бы очень разочарована. — Она коснулась щеки Алекс рукой, и это была просто человеческая рука со слегка обгрызенными ногтями, и если не обращать внимания на руны и все такое, она была на самом деле очень нежной, и Вигга погладила волосы Алекс и вытащила из них листочек. Та выглядела довольно напуганной, пока Вигга это делала, но, что ж, по крайней мере, одной из них стало легче.

— Ты мне нравишься, Алекс, — сказала Вигга.

— Почему? — спросила Алекс; это прозвучало странно и почти немного грустно, но кто знает, почему люди говорят разные вещи?

— Не знаю. Может, ты много материшься? Тут вот в чем дело. — Вигга попыталась улыбнуться, но это далось с трудом. — Может настать время, когда я скажу тебе бежать от меня. — Она сделала вдох, но казалось, что распухший в груди волк почти не оставил для воздуха места. — И если я скажу «беги», ты должна бежать. Слышишь меня? Не спорь. Не мешкай. Потому что связывание Папы сдерживает меня... но не волка. Убегай, ну или, может, залезь на дерево? Или ускачи быстро на лошади. Или прыгни в колодец.

— В колодец?

— Да. Отличная идея. — Вигга сделала еще один вдох, и на этот раз воздух заполнил легкие целиком. Волк съеживался, ссыхался. — Фух. — Она почесала шею, похлопала себя по грудине и повела плечами. — В норме, в норме. — Она сделала еще один вдох. — Я чистая.

Неподалеку от берега мужчина менял колесо у телеги; он опустился рядом с ней на одно колено, капюшон паломника был откинут, волосы потемнели от пота, рукава закатаны; сухожилия перекатывались на его предплечьях, пока он боролся с осью.

Его нельзя было назвать красавчиком, но и Виггу никто никогда не называл красавицей, да дело было и не в красоте. А в чем? Всегда в чем-то разном. Никогда не угадаешь. В том, как легко он там стоял на колене, в том, как смотрел на это колесо, словно оно было целым миром. Что-то в этой неподвижности, в этом терпении, и Вигга почувствовала щекотку, и она прижала язык к зубам, и в ее горле зародился рык, и она подумала о том, чтобы подойти. Подумала о том, как щекотка превратится в зуд, а зуд потребует, чтобы его почесали.

Не время и не место, сказал бы Якоб, но он ошибался. Место и время было здесь и сейчас. Иначе и быть не могло. Вырывай когтями у мира всё, что можешь, пока он это предлагает, потому что все мы — мясо, все мы — пыль, надписи на песке, исчезнем в мгновение ока. Нельзя отложить это на завтра, потому что завтра твои надежды не расцветут внезапно, завтра будет в точности таким же, как сегодня. Не время и не место.

Она сделала один шаг к мужчине, меняющему колесо, и почувствовала, как кто-то схватил ее за запястье.

— Вигга? — А? — Она огляделась. Она и забыла, что Алекс здесь. Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, кто это. — О. Точно. Принцесса. Кто бы мог подумать?

— Уж точно, блядь, не я, — сказала Алекс, надув щеки. — Ты куда собралась?

— Никуда. — Вигга встряхнулась. Стряхнула с себя щекотку. — Не время и не место, так ведь? А! Река. — Она обожала плавать! Всегда обожала, даже до укуса. Вода в волосах и всё такое.

И она зашагала вниз по берегу, шлепнулась в реку прямо в одежде, почувствовала этот чудесный ледяной поцелуй воды, напилась ее, выплюнула фонтанчиком, рассмеялась, поплескалась и рассмеялась снова.

— Ведро! — крикнула Алекс с берега.

— Чего? — Она действительно увидела ведро, уплывающее по течению. Кто-то, должно быть, его уронил. Какая беспечность. Она встала в реке, вода ручьями стекала с ее промокшей одежды. Теперь она снова запуталась.

— О чем я говорила?

Еще немного о тех клецках

Дражайшая матушка, С теплотой вспоминаю долгие вечера, когда мы обсуждали ваше паломничество к базилике Святой Иустины Оптимистки, ради которого вы оставили меня на полгода на попечение служанки и конюха. Представьте себе мой восторг, когда много лет спустя я обнаружил, что иду по вашим стопам в сопровождении не кого-нибудь, а самого знаменитого теолога и филантропа — епископа Аполлонии из Аччи! Признаюсь, великие деятели, с коими я недавно столкнулся, не всегда соответствовали своей репутации, но я уверен, что даже вы восхитились бы Ее Преосвященством. Она кажется мне истинным образцом слуги Всевышнего, не только красноречиво проповедуя, но и стоически практикуя все Двенадцать Добродетелей и — осмелюсь сказать — даже сверх того. Уже несколько раз она просила меня внести свою лепту в ее трехразовые назидательные лекции, читаемые с поразительного нововведения — переносной кафедры. В какое удивительное время мы живем! Я молю Спасительницу и нашу заступницу Святую Беатрису даровать мне силы следовать примеру епископа, ибо боюсь, что в грядущие дни они мне понадобятся — ведь теперь мы достигли Венеции, и...

Брат Диас сделал паузу; перо замерло над бумагой. Он посмотрел на город. Река разливалась по равнине, разбиваясь на сотню рукавов, лениво огибая тысячу островов, сплошь покрытых красными крышами и сшитых воедино мостами из величественного камня и ветхого дерева. Он едва мог различить кривые ветви причалов в кишащих народом доках, изменчивый лес мачт пришвартованных кораблей, острые, как иглы, шпили бесчисленных церквей, белый пик Кампанилы Святого Михаила. До него доносился голос города, когда менялся соленый ветер. Далекий гул торговли и ремесел, заглушающий возмущенные крики чаек.

По широкой лагуне сновали лодки. Далекие точки, оставляющие пенные следы на синей воде под синим небом. Ему было любопытно, каких пассажиров и в какие порты они везут. Уж точно не принцесс в Трою в компании монстров, это наверняка. Он издал многострадальный вздох. Вдох через нос, выдох через рот. Как учила матушка.

— Значит, это Венеция? Принцесса Алексия стояла над ним на вершине холма, уперев руки в бока; ветер трепал ее непримечательного цвета волосы, выбивающиеся из-под паломнического капюшона.

— Если только мы окончательно не сбились с пути, — сказал он, мысленно признав, что сам-то он уже окончательно сбился с пути. — Красиво. — На удивление, учитывая ее дурную славу. — Наверное, вещи не всегда такие, какими кажутся. — Начинаю это понимать. — Кому письмо?

Брат Диас задумался о том, чтобы солгать, но ложь никогда не была его сильной стороной. Даже в его беспутной юности, когда ему приходилось прибегать к ней слишком часто. — Матери. Признаюсь, я не стал делиться всеми подробностями.

— Сомневаюсь, что тебе бы поверили. Сомневаюсь, что кто-то из моих знакомых в это бы поверил. — И она фыркнула совершенно не по-королевски. — Принцесса Алексия. — Тебе стоило бы написать им и сообщить новости. — Никто не хочет от меня весточек. Даже если бы они умели читать. Даже если бы я умела писать. — Ты никогда не училась? — А кто бы меня учил? — Я бы мог.

Они переглянулись, моргая, в равной степени удивленные этим предложением. — Я, в конце концов, есть... то есть был библиотекарем, а та, кому предстоит стать... если повезет... Императрицей Трои, вероятно, должна знать грамоту?

Она нахмурилась с присущей ей подозрительностью. — Я здесь, ты здесь. — Он взглянул на тропу, где подсвечники, увенчивающие переносную кафедру, только сейчас показались из-за поворота, покачиваясь на ходу. — У нас есть немного времени, прежде чем Благословенная Компания нас догонит. Почему бы не провести его с пользой?

С настороженной неохотой мыши, приближающейся к мышеловке, Алекс присела на камень рядом с ним. Он достал из сумки лист бумаги и протянул ей перо. — Держи его свободно, опирая на средний палец, вот так. Точно. Теперь макни в чернила, не слишком глубоко, хорошо. Проведи линию под углом, да, затем еще одну, чтобы они сошлись, как гора, не волнуйся, поначалу все ставят кляксы, теперь третья линия, соединяющая две первые посередине, прямо поперек, вот так, и... готово! Ты написала букву «А». Первую букву твоего имени. Алекс.