Дьяволы (The Devils)

Бальтазар заскрежетал зубами, подыскивая колкую реплику. Ее бесстыдное хвастовство. Безграничное возвеличивание себя. Нудное разглагольствование о собственном бесподобном опыте. Как только он освободится от этого проклятого связывания, он подарит ей опыт, который она нескоро забудет. Она познает его безжалостное возмездие! Суровое наказание! Настоящую порку, пока она беспомощно перегнута через его колено. И она оглянется, через плечо, скорее всего всё с той же ухмылкой, и будет умолять о добавке, и они будут кусаться, впиваться и царапать друг друга, как спаривающиеся ведьминские кошки, и она прошепчет его имя, произнося его правильно, обжигая дыханием его ухо, и...

— Погодите-ка... — пробормотал он, — что? Она посмотрела с подозрением. — В смысле — что?

— В каком смысле — в смысле — что! — возмутился он, слишком уж громко, словно одной лишь громкостью можно было превратить жалкий лепет в победоносную реплику, а затем зашагал вверх по тропе к очередной ложной вершине до того, как Батист успела ответить, надеясь, что никто не заметил ни скованности его походки, ни внезапного румянца на щеках. Он сохранит молчание. Да. Он не попадется на крючок. Это было не отступление, а победа через возвышенное достоинство! Какими бы ни были провокации, Бальтазар Шам Ивам Дракси всегда шел высшим путем! Хоть и казалось, что этот путь редко приводил его туда, куда кому-либо вообще хотелось бы попасть. — Еще одна проклятая святыня? — простонал он.

Эта, втиснутая в промокшую седловину на самой высокой точке перевала, состояла из приземистой колокольни рядом с пещерой, вероятно, использовавшейся в качестве храма почитателями иных богов задолго до учений Спасительницы. Говорите о Спасенных что хотите, но они были мастерами обустраиваться в чужих домах и притворяться их архитекторами. Ложь, очевидно, считалась грехом, если только вы не лгали достаточно вопиюще и настойчиво — в таком случае это квалифицировалось как священное писание.

— Еще одна проклятая святыня, — эхом отозвался барон, всем своим видом воплощая обходительное презрение. — Я бы помолился Богу, чтобы Он смилостивился над нами, но боюсь, Он мало прислушивается к мольбам вампиров. — Боюсь, к некромантам Он так же глух, — буркнул Бальтазар. — Боюсь, Он в равной степени глух ко всем. Будете стоять в очереди, чтобы взглянуть на реликвии?

Они вместе рассмеялись. Мир, о чем вряд ли стоило упоминать, делился на врагов и тех, кого можно было использовать. Барон вполне мог оказаться самым опасным монстром в этой чудовищной компании, но если Бальтазар и усвоил что-то за свою легендарную карьеру в магических науках, так это то, что худшие монстры зачастую становились лучшими союзниками.

— Как только взыскательный зритель посмотрел на одну банку со святой пылью, — заметил он, — он вряд ли найдет что-то захватывающее в еще дюжине таких же. — И тем не менее, я замечаю, что вы не покинули нашу Благословенную Компанию. Я так понимаю, вы оставили попытки сломать связывание Ее Святейшества?

— Оставил? — Бальтазар посмотрел на вампира сверху вниз через свой нос. — Сдаваться — это не в моих правилах. — И он засунул запястье поглубже в рваный рукав, где эта адская красная полоса больше не могла оскорблять его чувства. — Хотя нехотя признаю... что касается силы связывания Ее Младенческого Святейшества... возможно, я допустил крошечный просчет.

— Полагаю, смирение входит в число Двенадцати Добродетелей. — Барон Рикард благочестиво прижал руки к сердцу. — Возможно, наше паломничество уже творит чудеса с вашей бессмертной душой.

— Я преодолею эти чары, поверьте мне. — Бальтазар осторожно огляделся, но никто не слушал. В последнее время его вообще никто не слушал. — Мне просто нужны правильные инструменты. Соответствующие книги, схемы, реагенты, облачения, круги заклинателя и так далее. Возможно... посох.

— Мантии, жезлы, магические кольца? — Барон многозначительно посмотрел на обилие посохов для ходьбы, святых символов и ряс из мешковины, мелькающих в толпе паломников. — Что ж, волшебник здесь вы... — Маг. — ...но поневоле задаешься вопросом: так ли уж велика пропасть между магией и религией, как хотели бы верить их последователи?

— Разница в том, — огрызнулся Бальтазар, — что магия работает.

— И тем не менее, вот один из ведущих некромантов Европы, принужденный связыванием Папы совершать паломничество. — Вампир неспешно зашагал к пещере, где очередь из верующих начала редеть. — Возможно, я всё же брошу на реликвии мимолетный взгляд...

Словно пиршество

Алекс поставила фонарь на пень, расстелила рядом тряпицу и немного подвидвигала куски сыра и хлеба, пока всё это не стало выглядеть красиво.

На самом деле, жалкое зрелище. Всего лишь сыр да хлеб, но у нее было полно практики в том, чтобы заставлять скудную еду казаться настоящим пиршеством. В конце концов, Ее Святейшество велела им быть добрыми, и это казалось добрым поступком. Из тех поступков, которых она желала бы для себя, окажись она одна в лесу.

Из тех, что ради нее никто и никогда не совершал.

— Бу.

Алекс подпрыгнула. Даже несмотря на то, что ожидала этого. А может, именно потому, что ожидала. — Каждый чертов раз, — пробормотала она, прижав руку к колотящемуся сердцу.

Санни неслышно проскользнула мимо нее к пню. «Неслышно проскользнула» — это еще мягко сказано. По сравнению с ней кот в войлочных тапочках топал бы как слон.

— Как ты это делаешь? — спросила Алекс. — Издаю резкий звук прямо тебе в ухо. — Я не про «бу». Я про исчезновения.

— Задерживаю дыхание... и делаю. — Санни присела на корточки рядом с пнем, откинула капюшон и окинула еду взглядом. — Пиршество.

— Это хлеб и сыр.

Санни сложила длинные пальцы в кольцо в воздухе над едой и посмотрела сквозь него. — Но посмотри, как разложено.

— Просто... так вышло.

Санни бросила на нее взгляд, и у Алекс внутри возникло то самое нервное трепетание, которое всегда появлялось, когда эльфийка смотрела ей прямо в глаза. — Тогда мне нравится, как это вышло. — Она взяла сыр и откусила кусочек передними зубами. Эльфы на витражах всегда изображались с устрашающими клыками, которые частенько вонзались в того или иного святого. Но зубы Санни совсем не походили на те, что способны срывать плоть с человеческих костей. Казалось, между двумя передними зубами даже виднелась странно по-детски трогательная щербинка.

— Ну как? — спросила Алекс. — Сырно. — Это плохо? — Во многих других вещах — да, но в сыре это необходимое качество.

Алекс наблюдала, как она ест. В том, как она двигалась, было что-то завораживающее — так аккуратно и быстро. Наверное, пялиться было невежливо, но манеры Алекс никогда не отличались изысканностью, да и Санни, скорее всего, привыкла, что на нее глазеют. Она ведь была звездой шоу уродцев, не так ли?

— Бальтазару не понравилось, — сказала Алекс, когда тишина начала давить. — Решил, что это ниже его достоинства, наверное. Он считает, что большинство вещей ниже его достоинства. — Уж ее-то он точно считал ниже своего достоинства. Смотрел на нее, как на кусок дерьма. Впрочем, она и была куском дерьма, спросите кого угодно.

— Он станет менее разборчивым, — сказала Санни. — Что-то не верится. — Значит, станет более голодным. — Сдается мне, он что-то замышляет. — Все что-то замышляют. — Он учит меня истории Трои.

Санни подняла взгляд. И снова этот легкий трепет. — И как же так вышло?

— Я спросила об этом месте, Батист вызвалась рассказать, а Бальтазар заявил, что не может вынести, когда это делают так бездарно. Говорит, что знает о Восточной Империи всё. Говорит, что вообще знает всё. Владеет двенадцатью языками. По его словам.