Страница 34 из 161
— Спасительница, защити нас, — прошептал брат Диас, осеняя грудь знаком круга. — Учитывая, какие они тощие, — барон задумчиво посмотрел на звезды, — у них отменный аппетит. — Для эльфов это священный долг. — Якоб вскинул свои покрытые шрамами брови. — Поедать нас. Праведная миссия. Поглотить всё человечество.
Повисла тишина. — Что ж... думаю, можно с уверенностью сказать, что Санни — из числа лучших, — произнесла Батист. Алекс отставила свою миску. — У меня пропал аппетит.
— Магия! — Вигга подхватила миску и принялась закидывать остатки себе в рот. — Значит, они прутся на ебаную Мальту... — На Кипр. — ...идут в эту церковь... — В базилику. — ...и тащатся на башню Святого Юстина... — На Кампанилу Святой Иустины. — ...и, знаете... — Вигга в ухмылке обнажила свои острые зубы, — ...трогают ее колокола. А потом что?
— А потом... ну... — Брат Диас подыскивал нужные слова и даже слегка ссутулился. — Они возвращаются. Вигга прищурилась на него сквозь огонь. — А? — Возвращаются. Получив отпущение грехов.
Снова повисла тишина, пока все они обдумывали услышанное. Барон Рикард смотрел в пламя с почти тоскливым видом. — Если бы только вампиры могли так легко получить искупление, — пробормотал он.
Все постоянно чего-то боятся. Алекс задалась вопросом, чего может бояться вампир. И решила, что предпочла бы этого не знать.
То, чем можно пожертвовать
Бальтазар едва ли понимал, зачем вообще утруждает себя обходом луж. Его сапоги насквозь промокли, каждый шаг отдавался водянистым хлюпаньем. Омерзительная ряса из мешковины была до пояса забрызгана грязью. Одеяние паломника, как и многое из того, что производила Церковь, было функционально бесполезным и эстетически несостоятельным, с дополнительным унижением: оно делало его совершенно неотличимым от всех остальных — заблуждение, которое он изо всех сил старался исправить еще с детства. Когда он вспоминал свою полную комнату чудесных облачений, пентаграммы, вышитые нитями из драгоценных металлов — о, этот фартук с крошечными зеркальцами для отражения демонических сил! — ему хотелось плакать. Впрочем, с тех самых пор, как его осудили за преступления, заключающиеся в креативности, свободомыслии и приумножении общей суммы человеческих знаний, плакать ему хотелось практически на постоянной основе.
Никто бы, конечно, не заметил, если бы он заплакал. Во-первых, потому что извилистые тропы, по которым их так называемая Благословенная Компания карабкалась в горы, изобиловали коварными обрывами и требовали постоянного внимания; во-вторых, потому что его навязанные спутники по Часовне Святой Целесообразности были шайкой эгоцентричных мизантропичных монстров, которых не заботил ничей комфорт, кроме их собственного; и в-третьих, потому что его слезы были бы мгновенно смыты мелким дождем, который днями напролет моросил над мрачной процессией паломников, превращая и без того ненадежную почву под ногами в вязкий клей.
Он никогда не был любителем пеших прогулок, предпочитая в основном паланкин, если уж действительно приходилось выходить из дома. Молитвы тоже никогда не входили в число его главных интересов. Он верил в Бога, разумеется, но, будучи магом, никогда с Ним особо не ладил. Он верил в козлов, но не желал иметь с ними никаких дел. Поэтому было бы справедливо сказать, что паломничество он находил несколько утомительным.
На самом деле — если учесть пение, хлопанье в ладоши, грязь, мозоли, непомерное самодовольство, подавляющее лицемерие, грязь, дождь, бесконечные проповеди, чудовищную смесь гимнов и маршей крестоносцев, отвратительные помои, раздаваемые из общего котла, грязь, постоянно тревожащую, часто оскорбительную и местами омерзительную компанию, и, конечно же, всегда, грязь — всё это предприятие было скорее странствием в ад, нежели на небеса.
Какое унижение! Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, светило некромантского сообщества, оказался втиснутым в эту процессию скудоумия, в этот нечестивый марш-бросок из ниоткуда в никуда, в этот невеселый поход к физическому дискомфорту, духовному разочарованию и интеллектуальному обнищанию. До него донесся скорбный звон колокола впереди, чья музыка приглушалась дождем. Возможно, погребальный звон по его почившим надеждам и мечтам.
— Давай пошевеливайся, — прокряхтел Якоб из Торна; его редкие седые волосы прилипли к покрытой шрамами, седой, похожей на кирку голове, а сам он хмуро оглянулся назад, с упрямой решимостью намереваясь выжать максимум боли из каждого шага, чтобы затем мужественно ее превозмочь.
— Сам пошевеливайся, бессмертный болван, — пробормотал Бальтазар, хотя, разумеется, сделал это только после того, как рыцарь отхромал на достаточное расстояние.
— Вам бы стоило говорить еще тише, — прожурчал барон Рикард, наклонившись так близко, что Бальтазар почувствовал холод его дыхания даже в горном воздухе. — Его ручная эльфийка, вероятно, где-то среди нас. Может, одно ухо у нее и подрезано, но она ничего не упускает.
— Мудрый совет, — пробормотал Бальтазар, подозрительно оглядываясь. Вампир с каждым днем выглядел на толику моложе и еще более довольным собой, и теперь имел вид крепкого и статного аристократа в начале седьмого десятка: некогда дряблые складки кожи подтянулись вокруг благородной линии челюсти, в серебре бороды начали пробиваться темные волоски. — Вы явно потакаете своим специфическим аппетитам.
Барон блеснул ни-капли-не-виноватой ухмылкой избалованного наследника, застигнутого за тисканьем горничной. — Так заметно?
— Я обратил внимание на предательские следы укусов на шеях нескольких членов компании, да и люди, как правило, не молодеют просто так.
— Что ж... — Рикард понизил голос до интимного мурлыканья. — Я вампир. Питье крови — издержки профессии. Но в наши дни я трапезничаю очень нежно, уверяю вас. — В его непринужденной улыбке мелькнул лишь легчайший намек на клыки. — Я беру лишь то, чем можно пожертвовать.
— Корыстное оправдание каждого вора, работорговца, вымогателя и тирана на протяжении всей истории.
— Воистину, образцы для подражания на все времена. Едва ли я ожидал, что видный представитель вашей профессии станет возражать против небольшого... — Вампир оглянулся на вереницу паломников, с трудом бредущих по крутой тропе под ними, — ...благоразумного использования скота.
— До тех пор, пока я не замечаю следов от клыков на собственной шее — с чего бы мне возражать?
— О, я бы никогда не стал питаться кем-то, кому был официально представлен, без явного на то разрешения. Это было бы как съесть домашнего питомца. Когда у них появляется имя, это кажется... — Барон брезгливо передернул плечами. — Таким пошлым.
— Все еще с нами?
Бальтазар нахмурился, взглянув наверх, и увидел Батист: она сидела над ним на полуразрушенной стене, нависающей над тропой, и слегка покачивала ногой. Она перетянула свою паломническую рясу потертым охотничьим поясом, небрежно сдвинутым набок, и дополнила наряд высокими сапогами с латунными пряжками, цепью, на которой красовались святые круги из разных материалов, и шляпой, импровизированной из сложенного куска вощеной парусины. По всем законам логики результат должен был выглядеть абсурдно, но, к его величайшему раздражению, она смотрелась лощеной, как ведьминская кошка. Казалось, она вообще не прилагала никаких усилий, но тем не менее везде поспевала первой, и всегда с этой проклятой высокомерной ухмылкой, служившей живым напоминанием обо всех его недавних унижениях.
— Надеялись, что я поскользнулся и разбился насмерть? — проворчал он.
— Девушка может мечтать. — Она заложила руку за голову, одним пальцем наклонила шляпу вперед и направила струю воды с полей так, чтобы она с брызгами шлепнулась прямо на перед его рясы.