Дьяволы (The Devils)

— Тогда за работу. — И Батист перекинула ногу через седло и спрыгнула на землю. — Найди нам группу попутчиков, — сказал Якоб. — Не слишком маленькую, не слишком большую. — Поняла. — Она кивнула, отворачиваясь. Он развернул ее обратно. — И убедись, что это крепкие ребята; мы должны добраться до Венеции до Рождества Спасительницы. — Поняла. — Она кивнула, отворачиваясь. Он снова развернул ее обратно. — И они должны уходить в ближайшее время. Это место... — Батист огляделась и сморщила нос. — Поняла.

Якоб нежно похлопал своего коня по шее, озирая эту сцену моральной бойни. — Тогда нам лучше продать лошадей.

— Мы пойдем в Венецию пешком? — пробормотал брат Диас.

— Это паломничество. — Якоб крякнул от боли, перекидывая левую ногу через седло, и нахмурился, глядя на освещенную фонарями грязь, словно на старого врага, которого он сомневался, что сможет победить. — Все идут пешком.

Слово «благословенная» — это преувеличение

Каждый шаг был своим маленьким испытанием.

Казалось бы, в долгом переходе ноги должны болеть сильнее всего. И да, все привычные болячки были на месте. Ноющая боль, жгучая боль, прострелы. Правое бедро. Левое колено, по которому в пустыне прокатилась его лошадь. Обе лодыжки, само собой. Ступня, которую в тот раз раздробила дубина тролля. И палец, разумеется. О Боже, этот палец.

Но после утренней рутины из стонов, проверок, разминаний, потягиваний, желаний смерти, молитв о смерти, а затем мили-другой мучительного ковыляния, дискомфорт ниже пояса переходил во вполне терпимую пульсацию. А затем, словно пламя на той башне чародея, которую они сожгли под Вроцлавом, боль начинала ползти вверх.

Поясница, верхняя часть спины и участок спины между ними. Эта постоянная пилящая боль под ребрами от топора того шведского ублюдка. Три или четыре разнообразных покалывания в шее. Какая-то странная судорога под правой рукой и то место между лопатками, которое всегда казалось вывернутым, как бы он ни ерзал. Ныло легкое от копья Улыбающегося Рыцаря, не совсем в спине, но и не спереди. Впрочем, оно болело только когда он вдыхал. Или выдыхал. И, наконец, свежие раны из трактира — от стрел и меча, все еще хранящие эту мерзкую резкость новизны. Свежие раны всегда болели сильнее, чем того заслуживали. Пока не вписывались в общую рутину. Очередные сноски к жизни, полной насилия.

Каждый шаг причинял боль, но каждый шаг приносил боль уже на протяжении двух жизней. Якоб продолжал их делать. Шаги не обязаны быть быстрыми, или широкими, или красивыми. Они просто должны продолжаться.

Продолжай шагать. Кто-то сказал ему это во время долгого отступления от Рязани. Он был таким уставшим и израненным, что не помнил кто. Зато помнил запах того дня. Дрожащее солнце, висящее над черным горизонтом. Жажда и мухи. Выжженная степь, тянущаяся в бесконечность. Лица людей, которых они оставляли на обочине. Бесконечный ужас, перемалывающий, как мельничный жернов. Внезапная паника, безжалостная, как вспышка молнии.

Тогда он узнал, что такое люди. Он видел великое предательство, вопиющую глупость, бесконечную жадность и бездонную трусость. Но он видел и крошечный, потрясающий героизм. Разделенную корку хлеба. Сорванный голос, затянувший песню. Одного человека, несущего другого на спине. И другого, который отказывался, чтобы его несли. Руку на плече и голос, говорящий: Продолжай шагать.

Каждый человек узнавал, кто он такой, на этих бесконечных просторах грязи и мучений. Якоб узнал, кто он такой. И этот ублюдок ему не слишком понравился.

— Ваше Преосвященство. — Брат Диас, вероятно, скреб бы носом по земле, если бы умудрился делать это на ходу.

Епископ Аполлония из Аччи, предводительница их так называемой Благословенной Компании, носила на лице улыбку женщины, которой никогда не приходилось совершать отчаянное отступление. Она была знаменитым теологом, и поговаривали, что ей уготовано будущее святой. Якобу еще не доводилось видеть теолога, который решил бы проблему, которую не создал сам. Что до святости, он знал четырех человек, беатифицированных посмертно, и по крайней мере один из них при жизни был полным дерьмом, а по крайней мере еще один — абсолютным лунатиком.

— Чем обязаны чести вашего визита? — заискивающе протянул брат Диас.

Епископ отмахнулась от его лести. — Пока я нахожусь вдали от своей епархии, я всего лишь один скромный паломник среди многих. — Отдавая ей должное, за исключением серебряного Круга Веры, она не напускала на себя важности, облаченная в такую же отороченную грязью мешковину, как и все остальные. — Я знакомлюсь со всеми в нашей компании. По опыту могу сказать, что в таком путешествии не помешает каждый друг.

— Вы уже бывали в паломничестве? — Это будет мое третье. — Никак не можете перестать грешить? — пробормотал Якоб.

— Быть человеком — значит грешить, — мягко сказала епископ. — Грешить и стремиться к искуплению. — Аминь! — пропел брат Диас. — Воистину, аминь, аминь.

Он был еще тем жополизом, но таковы уж эти монахи. Платите человеку за то, чтобы он пресмыкался перед Богом трижды в день, и вскоре он начнет пресмыкаться перед всеми подряд.

— Вы явно страдаете. — Епископ Аполлония рассматривала Якоба с тем, что можно было бы назвать тихим участием. — Осмелюсь предположить, боевое ранение?

— Можете смело предполагать несколько, — буркнул Якоб. Он ненавидел сочувствие. Он знал, что не заслуживает его.

— Вам стоит посетить Часовню Святого Стефана, когда мы будем проходить мимо. Он покровитель воинов. — Защитников, если быть точным, — пробормотал Якоб. — Я много лет носил с собой его лик. Икону, привинченную к обратной стороне моего щита.

— Но теперь нет?

— Я похоронил ее. — Якоб поморщился. То ли от боли в колене, то ли от воспоминаний, то ли от того и другого. — С другом. Тем, кто заслуживал ее больше.

Епископ Аполлония задумчиво кивнула. — Как символично. Стефан был грозным бойцом, но после видения Спасительницы решил закопать свой меч и обратить свои таланты к исцелению. Известно, что его реликвии облегчают боль от ран.

— Боюсь, мои недуги не так легко исцелить. — Рана на теле меркнет по сравнению с раной на душе.

Якоб не был уверен, что согласен. Борис Дроба уж точно бы не согласился. В давке у ворот Нарвы он получил пикой в гениталии. Ему потребовалось семь месяцев, чтобы умереть от этого, и это были далеко не лучшие месяцы. Но Якоб сомневался, что эта конкретная притча придется епископу по вкусу. Если за многие годы на этой земле он усвоил хоть что-то, так это то, что слова редко бывают лучше молчания. Особенно когда речь заходит о гениталиях. Так что он издал усталый хрип и оставил все как есть.

К тому времени епископ Аполлония уже прикрыла глаза рукой от солнца, глядя назад на дорогу. — Могу я узнать ваше мнение о нашей Благословенной Компании?

Якобу часто приходилось на глаз оценивать численность групп людей — иногда в тот момент, когда они неслись на него с леденящим кровь боевым кличем, — и он оценил эту банду примерно в двести душ. В авангарде, в сопровождении полудюжины солдат и вечно недовольной монахини, ехала портативная кафедра епископа на конной тяге — изобретение, которое, вероятно, впечатлило брата Диаса даже больше, чем сама епископ.

Следом двигались самые богатые из паломников, включая два портрета, несомых слугами — купчихи из Ананьи и ее четвертого мужа. Судя по всему, они жаждали позаботиться о своих бессмертных душах, но чуть меньше, чем о бизнесе, так что купили разрешение отправить вместо себя свои изображения. Спасительница говорила, что нельзя купить себе путь на небеса, но большинство сходилось во мнении, что это был лишь ее тактический ход на переговорах.