Дьяволы (The Devils)

В устье переулка стоял высокий, красивый мужчина. В ее ремесле быстро учишься с первого взгляда определять, насколько человек богат. Определять, кто достаточно богат, чтобы его стоило обобрать. А кто слишком богат, чтобы с ним связываться. Этот был из очень богатых; мантия потерта по краям, но шелк добротный, расшитый драконами золотой нитью.

— Я — герцог Михаил Никейский. — У него и правда был легкий восточный акцент. Рядом с ним суетливо семенил лысеющий человек с испариной на лбу. — А это мой слуга Евсевий.

Все дружно оценивали этот неожиданный поворот. Так называемый герцог смотрел на Алекс. У него доброе лицо, подумала она, но, с другой стороны, она сама умела делать очень доброе лицо, оставаясь при этом лживой сукой, спросите кого угодно.

— Я так понимаю, твое имя Алекс? — Правильно понимаешь, — буркнул Бостро. — И у тебя есть родимое пятно за ухом?

Бостро сдвинул большой палец и поднял брови, разглядывая открывшийся участок шеи. — Есть.

— Во имя всех святых... — Герцог Михаил закрыл глаза и сделал очень глубокий вдох. Когда он их открыл, показалось, что на них навернулись слезы. — Ты жива.

Хватка Бостро ослабла настолько, что Алекс смогла прохрипеть: — Пока что. — Она была шокирована не меньше остальных, но выигрывает тот, кто быстрее справляется с шоком и начинает соображать, где здесь можно поживиться.

— Господа! — объявил герцог. — Перед вами не кто иная, как Ее Высочество принцесса Алексия Пирогенетос, давно потерянная дочь императрицы Ирины и законная наследница Змеиного Трона Трои.

Бостро наверняка слышал все мыслимые уловки, лживые оправдания и слезливые истории, но от этой даже у него поползли вверх брови. Он прищурился на Алекс с таким видом, словно кто-то только что сообщил ему, что кусок дерьма, выдавленный на его глазах из козьей задницы, на самом деле — золотой самородок.

Всё, что она могла — это очень высоко пожать плечами. Ее называли аферисткой, кидалой, шулером, воровкой, сукой, вороватой сукой, юркой тварью, лживой выхухолью, и это только те прозвища, которые она принимала за комплименты. Но принцессой ее не называли никогда. Даже в качестве самой несмешной шутки.

Лицо Говнозубого перекосилось так сильно, что в глубине показались зубы еще паршивее первых. — Она, блядь, кто?

Герцог Михаил внимательно осмотрел Алекс, висящую у них в руках, словно дешевый ковер на полпути к ежегодной выбивалке пыли. — Должен признать, она выглядит не... не слишком по-королевски. Но она та, кто она есть, и нам всем придется с этим жить. Поэтому я вынужден настаивать, чтобы вы отпустили ее королевскую особу.

— Отпустили? — переспросил пират-неудачник. — Уберите от нее руки. — Приятные манеры герцога слегка померкли, и Алекс мельком заметила проступившую под ними кремень. — Сейчас же.

Бостро нахмурился. — Эта лживая тварь торчит денег нашему боссу. Пират выплюнул зуб из окровавленного рта. — Эта выхухоль ебаная выбила мне зуб!

— Какая жалость. — Герцог вздернул бровь, глядя на зуб. — Выглядит как очень хороший зуб.

Мужчина в сердцах отшвырнул его. — Ну да, он мне, черт возьми, нравился!

— Я вижу, вы понесли определенные неудобства. — Герцог Михаил залез в карман расшитой золотом мантии. — Видит Бог, мне прекрасно известно, какими неудобными могут быть принцессы, так что... — Он поднял к свету несколько монет. — Вот вам кое-что... — Он убрал парочку обратно, а остальные бросил на грязную брусчатку. — За беспокойство.

Бостро уставился вниз с едва ли большим впечатлением, чем от грязи в кошельке Алекс. — Я думал, она, блядь, принцесса? — Когда об этом объявляет герольд, обычно обходятся без слова «блядь», но да. — И столько стоит ее жизнь?

— О, нет, — сказал герцог Михаил. Его слуга грациозно опустился на одно колено рядом с ним, распахнул плащ и достал большой меч; его потемневшие ножны были украшены блестящей чеканкой, а потертое золотое навершие наклонилось к хозяину. Герцог оперся на него одним пальцем. — Столько стоят ваши жизни.

Тринадцатая добродетель

— Я... это...

Брат Диас отпустил подол рясы, которую ему пришлось подобрать до самых колен, словно растерянной невесте, опаздывающей на собственную свадьбу. Шлепанье его шагов эхом разносилось по отполированному до зеркального блеска мрамору, пока он семенил по запутанным лабиринтам коридоров Небесного Дворца во все более глубоких приступах потной паники.

— Я... это... — Он поскользнулся на луже свежей слюны там, где группа высокопоставленных кающихся вылизывала пол дочиста, и теперь подозревал, что мог надорвать себе что-то в паху. Все это было бесконечно далеко от того возвышенного достоинства, с которым, как он мечтал, он прошествует по этим священным залам, чтобы наконец-то получить признание своих качеств. Боже, как у него кружилась голова. Он падает в обморок? Или умирает?

— Брат Эдуардо Диас? — поинтересовалась секретарша невероятного роста.

Имя показалось знакомым. — Кажется, да... — Он оперся на стол обоими кулаками, изо всех сил пытаясь справиться с одышкой и выглядеть достойным солидной должности в среднем звене церковной иерархии. — И я могу лишь... извиниться... за опоздание. — Невероятным усилием воли ему удалось подавить рвотный позыв. — Там проклятая толпа подагриков, вывалившая на День Святого Эльфрика! И кучер...

— Вы рано. — ...вообще ничем не помог, и я... Что?

Секретарша пожала плечами. — Это Святой Город, брат Диас. Каждый день — праздник как минимум одного святого, и все всегда опаздывают. Мы сдвигаем все встречи с учетом этого.

Диас обмяк от облегчения. Добрая Святая Беатриса все-таки выручила его! Он бы рухнул на колени, чтобы тут же в слезах вознести ей благодарность, если бы не боялся, что больше никогда не сможет подняться.

— Но не волнуйтесь. — Секретарша слезла с того, что, должно быть, было очень высоким табуретом, и оказалась на удивление низенькой. — Кардинал Жижка расчистила свое расписание и просила впустить вас, как только вы прибудете. — С грацией балаганного зазывалы она указала на дверь.

У дверей, возможно, ожидая собственной аудиенции, сидел на скамье крупный мужчина с грубым, как скала, лицом и узловатыми пальцами. Он сидел, вперив в брата Диаса серые глаза, в таком абсолютном покое, что казалось, будто Небесный Дворец построили прямо вокруг него. Его коротко стриженные волосы были седыми, цвета железа, и их пересекали два глубоких шрама; его коротко стриженная борода была железно-седой, и ее пересекали как минимум три шрама, а его серые брови больше состояли из шрамов, чем из волос. Он выглядел как человек, который полвека падал с горы. И, вероятно, гора эта состояла из топоров.

— Постойте, — пробормотал брат Диас. — Кардинал Жижка? — Именно.

— Насколько я понимал, мне назначена встреча с Ее Святейшеством Папой... для получения бенефиция... — Нет.

Неужели дела пошли в гору? Ее Святейшество, конечно, была Сердцем Церкви, но каждый день она раздавала тысячи незначительных должностей, постов и благословений очереди из таких же незначительных священников, монахов и монахинь, и, вероятно, задумывалась о них не больше, чем сборщик винограда о каждой отдельной виноградине.

Встреча с кардиналом Жижкой, главой Земной Курии, была совсем другим делом. Она безраздельно властвовала над раскидистой бюрократией и колоссальными доходами Церкви. Она обращала внимание только на тех, кто того стоил. И она расчистила свое расписание...

— Что ж, тогда... — Брат Диас вытер пот со лба, промокнул разбитую губу, одернул перекошенную рясу и впервые с момента прибытия в Святой Город начал улыбаться. Начинало казаться, что добрая Святая Беатриса в этот раз превзошла саму себя. — Непременно доложите обо мне!