Дьяволы (The Devils)

Но это еще кто?

Человек в очень, очень блестящих доспехах и с очень, очень блестящим мечом, на чьем перекошенном от ужаса лице застыла капля упрямой решимости. Какое красивое лицо. Ооо, какой храбрец. Вигге-Волчице захотелось откусить его и проверить, не там ли спрятано хорошее мясо.

Она скользнула к нему знойной крадущейся походкой, приподнявшись на цыпочках; ее отвисшая челюсть скребла по грязи, холодные иголки дождя кололи высунутый язык, оставляя за собой зигзагообразный след кровавой слюны.

— Умри, исчадие! — визгнул он.

— Сам умри, говенный ублюдок, — ответила она, но всё ее остроумие пропало даром, потому что прозвучало это как чавкающий вой, поэтому вместо слов она просто выбила меч из его руки, сломав кости руки даже сквозь их железный футляр. Клинок с дребезжанием отлетел прочь, со звоном врезался в фургон, а она схватила человека за шею и вгрызлась в голову.

Этот блестящий шлем страшно раздражал, он не прокусывался сразу, ее зубы царапали и скрежетали по нему, а может, и немного по его лицу тоже. Кажется, нос отвалился.

Прежде чем она смогла как следует сомкнуть челюсти, что-то ударило ее в спину, заставив кувыркнуться; она извернулась и увидела, что человек с узкими, как у кота, глазами ударил ее алебардой, и весь ее бок был в синяках и горел, и хотя она ненавидела всё на свете, котов она ненавидела в особенности. Кем он себя возомнил?

Он выглядел настолько шокированным, насколько вообще может выглядеть кот, когда она прыгнула на него, вырвала кусок грудной клетки, а затем вверх тормашками швырнула в горящую конюшню; крыша обвалилась, горящая солома сползла на его всё еще дергающийся труп, а одна из лошадей вырвалась на свободу и шарахнулась боком через двор, дикая и обезумевшая, с горящим хвостом.

Блестящий снова был на ногах, чем нельзя было не восхититься, учитывая, что он громко рыдал, а одна его изжеванная рука болталась плетью. Вот вам и урок. В одно мгновение ты король двора, а в следующее твое лицо превращается в красные лоскуты, а из зияющей дыры на месте носа пузырится кровь. Она набросилась на него и на этот раз обхватила его голову челюстями целиком, используя не только резцы, но и задние зубы-дробилки, и затрясла его так, что он заболтался и задергался, а его доспехи загрохотали, словно фургон торговца сковородками, падающий со скалы (ей казалось, она однажды видела такое).

Он булькал, визжал, царапал ее морду здоровой рукой и пытался оторвать ее челюсти ногтями, но с тем же успехом он мог бы пытаться остановить прилив пальцами. Она грызла и трепала, и сталь в итоге сдалась, сдалась вся разом, и она раздавила его череп, как орех; весь сок брызнул наружу, она засунула язык внутрь и с хлюпаньем всосала кусочки, а затем отшвырнула сломанные останки высоко за стену.

Жуткий голод утихал, прекрасная потребность съеживалась, и она выплюнула искореженные ошметки шлема, рыская и порыкивая. Возможно, ей всё еще нужно было хорошее мясо, а возможно, стоило прилечь обратно в фургон, где было темно и так уютно пахло ею самой. Прилечь и вздремнуть.

Но что это за раздражающий шум? Она огляделась, роняя слюну с челюстей, и увидела девушку; та сидела с тем дрожащим, расслабленным лицом, которое бывает у людей, когда у них уже не осталось сил плакать, а перед ней стоял на коленях трясущийся священник. Вигга-Волчица чуяла запах мочи и духов, и была не уверена, кто именно из них обоссался, а может оба, или, возможно, они мочились духами — это была загадка. Он сопливо бормотал молитвы, как они это обычно делают: О Боже, О Спаситель, О Святая Беатриса, словно Богу есть дело до такого мяса, словно Богу вообще есть дело до чего-то, кроме Самого Себя.

Она оскалила зубы и издала скрежещущий рык, потому что Вигга-Волчица и Бог совершенно не ладили, и она находила это... Очень... Раздражающим.

Брат Диас стоял на коленях, все еще частично заслоняя собой съежившуюся принцессу Алексию, хотя это могло быть только случайностью. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел; он был абсолютно парализован ужасом, пока тварь подкрадывалась всё ближе, расплываясь сквозь слезы в его глазах, а ее рычание, казалось, заставляло пульсировать весь двор.

Порой она выглядела как исполинский и страшный волк, дикий пес размером с лошадь, но за ней волочились лохмотья человеческой одежды, когда она припадала к грязи; ее передние лапы походили на руки, огромные мускулы перекатывались под грубой шерстью, изогнутые когти росли из почти человеческих пальцев, а хватательные кисти с чавканьем месили грязь.

Сквозь слипшуюся от крови гриву черных волос он видел сопящую волчью морду. Проблеск глаза. Дьявольского глаза, горящего ненавистной злобой. Гигантскую пасть, черные губы, оттянутые в бешеном оскале, зубы размером с ножи мясника, от которых шел пар свежей крови.

— Отче, защити нас... — выдохнул он. Одно его колено так дрожало, что он слышал, как оно бьется о ткань рясы. — Хотя мы стоим у врат ада... — Зверь издал могучий рев, обдав его лицо кровавой моросью, и он зажмурился, сморщившись и отвернув голову. — Хотя дыхание смерти... коснулось нас... — Он действительно почувствовал его жар на своей щеке, и его молитвы превратились в бессмысленное скуление. Смерть была здесь, абсолютно ужасная смерть; он сжал руку Алекс и почувствовал, как она сжала его руку в ответ с отчаянной силой...

— Вигга! — проревел голос. Брат Диас с трудом приоткрыл один глаз.

Якоб из Торна был, как выразилась Батист, наглухо, блядь, мертв. В его гамбезоне все еще зияла кровавая дыра от смертельного выпада Маркиана, не говоря уже о двух торчащих из тела стрелах. И все же он стоял здесь, невероятно прямо, с выражением лица разъяренного школьного учителя, отчитывающего нерадивого ученика.

— Вигга! — рявкнул он, заступая дорогу зверю. — Такое поведение неприемлемо!

Чудовищная тварь попятилась. Подальше от Якоба и — хвала Спасителю — подальше от брата Диаса. Теперь она казалась уже не столько тварью, сколько человеком, приседая на двух ногах, а не ползая на четырех когтях. За путаницей волос он видел меньше звериной морды, больше лица. Повисла странная тишина, на фоне которой продолжал звучать лишь предсмертный хрип одного из растерзанных существ.

Затем существо подалось вперед, разинув пасть, заставив брата Диаса отшатнуться, хотя теперь в ней было меньше звериных клыков и больше человеческих зубов, и завизжало ломаным рычанием: — Я пить хочу!

Снова тишина, если не считать слабого стука дождя из пробитого водостока и сопящего бульканья человека с бычьей головой, который полз к воротам, разматывая за собой по земле блестящий след из кишок.

Женщина сидела на корточках, тяжело дыша, ее окровавленные руки безвольно свисали. Теперь нельзя было отрицать, что это женщина, хотя и необычайно высокая, мускулистая и абсолютно голая; ее кожа, а не шерсть, была густо вымазана грязью и кровью.

— Я пить хочу. — Ее нижняя губа задрожала? — Я пить хочу и... у меня кровь в носу. — Она плюхнулась на задницу и начала рыдать. — Я пить хочу. И я поранила руку!

Она откинула назад две пригоршни окровавленных черных волос, открыв угловатое лицо с широким лбом и тяжелой челюстью, испещренное татуированными надписями на нескольких алфавитах. Слово БЕРЕГИСЬ крупным жирным шрифтом на щеке. Слово ОСТОРОЖНО огромными буквами на каждом предплечье, а вокруг, между и внутри этих букв — более мелкие послания, наколотые другими цветами и на других языках.

— Вы засунули меня в фургон, — сказала она, размазывая слезы тыльной стороной расписанного запястья. — Я ненавижу фургон!

— Мне жаль. — Якоб упер кулаки в бока и оглядел опустошенный двор. Две стрелы все еще торчали из него. — Но, полагаю... теперь понятно, почему.