Дьяволы (The Devils)

— Я знаю. — Алекс поняла, что все еще сжимает кинжал со змеиным эфесом, отшвырнула его и попятилась, подняв руки. — Это шутка. — Снова умолять сохранить ей жизнь. По крайней мере, в этом у нее было полно практики. — Никто не считает это большей шуткой, чем я сама!

Она споткнулась о труп, зацепилась одним отороченным мехом сапогом для верховой езды за другой и с размаху плюхнулась на задницу. Маркиан фыркнул от смеха. По-настоящему печальным было то, что она тоже рассмеялась. Жалким, заискивающим хихиканьем. Они собирались ее убить, а она смеялась вместе с ними.

— Я не принцесса! — Она пятилась в грязи, ее голос сорвался на жалкое скуление. — Я воровка! Я пошла на это только чтобы сбежать от долга. От трех долгов! Я кусок дерьма. Что бы я делала с троном? — Она смеялась и плакала одновременно, отталкиваясь пятками по окровавленной земле. — Я продаю поддельные реликвии в Святом Городе! Я обманываю паломников и отправляю их туда, где их ограбят. Я украла гребень! Смотри! — И она вытряхнула его из рукава в грязь. — Я не знала, что еще с ним делать. Тебе не о чем беспокоиться из-за меня. Никому не нужно обо мне беспокоиться...

— Разве что если ты паломник, а? — сказал Маркиан, и твари подняли гвалт из гоготания, фырканья, клекота и лопотания — словно смех смешался со временем кормления на скотном дворе. Младший сын Евдоксии вышагивал за ней, положив красный меч на плечо, как землекоп кладет лопату; свирепого вида шпоры на его бронированных пятках позвякивали при каждом шаге. — Дело вот в чем: ты предлагаешь мне кучу жалкого отчаяния и презренной трусости, но я не получаю ни малейшего намека на причину, чтобы не убивать тебя. Очевидно, ты должна умереть. — Ее спина уперлась в стену таверны, отступать было некуда. Маркиан усмехнулся, глядя на нее сверху вниз; его лицо было в крапинку от крови. — Ты можешь умереть хотя бы с каким-то достоинством. Ты ведь особа королевских кровей, не так ли? — И он бросил Папскую буллу ей на колени.

— Пожалуйста. Вам не нужно... — Вставай! — закричал он, брызгая слюной.

Ее колени дрожали так сильно, что ей пришлось подниматься, цепляясь за стену позади нее. Но почему-то, чем выше она поднималась, тем жестче становились ее суставы. В итоге она выпрямилась во весь рост. Во всяком случае, настолько, насколько вообще могла. И она вздернула подбородок и посмотрела своему красивому, ужасному кузену в глаза.

— Ну и пошел ты на хер! — Она плюнула в него.

— Хм. — Его улыбка угасла, сменившись задумчивым взглядом. — Теперь я вижу. Сходство. — И он поднял меч.

— Постойте! — Брат Диас неуклюже влез между ними. — Одну минуту!

Маркиан схватил монаха за грудки рясы и приподнял меч, пощекотав его под подбородком. Брат Диас сглотнул, сморщившись, когда его кадык задел красное острие. Алекс проследила за его вытаращенным взглядом. Она могла бы поклясться, что увидела, как в чавкающей грязи из ниоткуда появился отпечаток следа.

— Ради чего? — потребовал Маркиан.

Санни шагнула из пустоты рядом с фургоном, выхватила ключ из грязи, проворно повернула его в замке, глубоко вздохнула — и исчезла. Четыре засова с лязгом отскочили.

— Ради этого, — сказал брат Диас.

Задняя дверь фургона медленно накренилась вперед, а затем с плеском рухнула в испещренную лужами грязь рядом с трупом Якоба. Внутри была лишь тьма. Или... там что-то шевельнулось? Более густая тень во мраке.

Маркиан нахмурился, глядя туда. — Что в фургоне?

Изнутри донеслось низкое рычание. Как у бойцовых псов, на которых Алекс однажды целое лето принимала ставки, только глубже, объемнее, гораздо страшнее. Человек-бык сделал шаг назад, сжимая топор.

— Мне так никто и не сказал... — прошептал брат Диас.

И с леденящим кровь воем что-то вырвалось из тьмы в потоке смердящего ветра — клубок рычания, когтей, хлещущих волос, зубов и бугрящихся мышц.

Оно обрушилось на быка и вмяло его в грязь; из его морды с полным агонии ревом брызнула кровь. Оно распороло его от горла до паха, и он раскрылся, как старое пальто, вываливая внутренности в красно-черную жижу.

— О Господи, — прошептала Алекс.

Хорошее мясо

Вигга-Волчица визжала от ярости и восторга, вырвавшись из омерзительного фургона и снова взявшись за свою работу, каковой было убийство, равно как и за свое хобби. Тоже убийство.

Она не знала и ей было плевать, почему у этого ублюдка бычья голова. У всех людей свои, разные головы, разве нет? Она поднырнула под его топор, вырвала оружие из его кулаков, отшибла им один из его рогов, а затем швырнула в девочку-кролика на стене, разрубив ей череп пополам. Затем она вырвала быку кишки кулаками, рыча, плача, брызгая слюной, вынюхивая хорошее мясо, вкусные кусочки, лакомые кусочки. Люди могут отличаться головами, но внутри они все очень похожи.

Ее челюсти сомкнулись на женщине с поросячьей головой, захватив голову и руку вместе, сжимая, сжимая. Рука хрустнула первой, обмякла, как набитый кашей носок, и женщина завизжала поросячьим визгом, отбиваясь щитом, колотя краем по Вигге-Волчице, пока та рычала от разочарования, с застрявшими в зубах кусками руки, и мотала головой, чтобы перехватить поудобнее — кусая, выворачивая, кусая, выкручивая, кусая.

Визги перешли в вопли, затем с хрустом череп лопнул, и Вигга-Волчица высосала мясо и, тьфу, что за омерзительно соленый кусок. Она подавилась, закашлялась, разодрала эту мерзкую на вкус свиную суку задними когтями, дернула так сильно, что оторвалась вторая рука, а затем швырнула то, что осталось, в человека-быка, который с воем пытался подняться, роняя кишки, и они оба кубарем покатились по двору, и все это гадкое, дурное мясо смешалось в одну кучу.

— Где хорошее мясо?! — закричала она, но ее зубы и язык не были приспособлены для человеческих слов, а дождь щекотал нос, так что всё, что она могла издать — это вой и рычание, но ублюдки уловили суть. Они думали, что это они звери, что это они здесь страшные, но теперь они узрели истинное чудовище, и, шатаясь, вращая глазами, падали и на четвереньках расползались прочь, скуля от ужаса. Вигга-Волчица сквозь туман вспомнила, что всё, что ходит, ползает или летает, всегда до смерти ее боялось.

Вот это был правильный порядок вещей.

Она схватила лошадь за круп — не уверенная, человек-лошадь это или лошадь-лошадь, зная лишь, что это мясо, — повалила ее на землю, пока ее задние когти скребли, рвали и расшвыривали внутренности по всему двору, забрызгав стену блестящими ошметками. Она жадно запихнула в рот кусок, давясь и булькая, но это было не хорошее мясо.

Ужасный голод жег горло, словно раскаленный уголь, жег задницу, словно раскаленное клеймо; огромная пустота внутри душила и подстрекала ее, заставляя плясать, извиваться и визжать так, словно она готова была отгрызть собственный хвост.

А у нее вообще есть хвост?

Она закружилась на месте, пытаясь рассмотреть, но ее задние лапы, ублюдки такие, всегда оставались вне досягаемости, и в итоге она сделала кувырок и кубарем, вверх тормашками, покатилась по двору, разбрызгивая повсюду грязь и кровь.

Она поймала одного убегающего, швырнула его об стену, и его голова раскололась, швырнула снова так сильно, что по стене пошла трещина, швырнула еще раз — он обмяк, как тряпка, и на него рухнули битые камни, раздавив так сильно, что это больше не походило даже на труп, а просто на месиво с пальцами на конце.

Она вспарывала, рвала и выворачивала их, словно внутри каждого была спрятана особая тайна, но, как бы она ни вынюхивала свои сокровища, всё, что они в себе таили — лишь дымящаяся жижа и разочарование.

Она поковырялась в овечьем теле, таком пушистом, но шерсть попала ей в нос, и ей пришлось извиваться, скулить и вычихивать всё это наружу. Она закричала в небо. Содрала бы вниз само солнце и сожрала бы, если бы когти дотянулись. Она ненавидела эти мешки с мясом, ненавидела деревья, стены, небо, дождь, а больше всего ненавидела саму себя — грязную голодную тварь, у которой, наверное, даже хвоста нет. Ей хотелось вывернуть себя наизнанку и сожрать саму себя, столь бесконечным был ее чудовищный аппетит...