Дьяволы (The Devils)

Она издала хриплый крик; огонь, вырвавшийся из ее пальцев, снова поджег здоровяка, но, поскольку тот уже был частично прожарен и абсолютно мертв, это не доставило ему особых неудобств; он неумело навалился на нее, борясь, словно пьяный любовник.

— Мне, гореть? — прорычал Бальтазар; все мелкие разочарования последних месяцев выплеснулись наружу разом. — Я задую тебя, как переросток-свечу.

Учитывая не самые благоприятные обстоятельства, он дирижировал этими обугленными телами, словно струнным квартетом. Он вздернул невысокого стражника по стойке смирно, заставив его дрожать, и отправил молотить колдунью в спину. В то же время он поманил трактирщика, чьи глаза испеклись, и потому ему приходилось пробираться к пивным бочкам на ощупь, словно слепцу на дегустации вин.

Невысокий стражник взмахнул кулаком, пошатнулся на негнущейся ноге, промахнулся, ударил здоровяка и отломал себе горящую кисть. Но материала для работы все еще хватало. Колдунья завизжала, когда здоровяк укусил ее за руку, периодически испуская газы — распространенная проблема у недавно умерших, если только не сосредоточиться специально на соответствующих сфинктерах, а у кого, скажите на милость, на это есть терпение? Огонь брызнул вверх и поджег стропила, колдунья оступилась под весом здоровяка, верхняя половина служанки крепко обхватила ее за лодыжки, и она издала отчаянный вой, рухнув навзничь на обугленные доски.

Невысокий стражник окончательно запутался и бродил кругами в горящей одежде, но здоровяк все еще держался, прижимая колдунью, как бы та ни извивалась, пока служанка свирепо грызла ее ноги, а с ее собственных плеч в процессе спадала вареная кожа.

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси, ты, раскаленная прислуга! — Бальтазар высоко поднял сжатый кулак, и трактирщик выпрямился, поднимая бочку над своей обугленной головой с силой нежити. — Если кто и убьет эту дерьмовую принцессу, так это буду я!

Трактирщик с силой обрушил бочонок вниз, проломив ободом череп колдуньи; клепки разлетелись, и хлынувшее пиво с приятным шипением навсегда погасило ее пламя. Весьма приятный дрожжевой дух примешался к запаху жареного мяса и — по причинам, которые Бальтазар не смог определить сразу, — весьма изысканного парфюма.

Он опустил руки, и недавно почившие рухнули тлеющей кучей, за исключением невысокого стражника, который, сделав несколько неуверенных шагов к задней двери и вытянув указующую руку к дневному свету, испустил финальный пук, споткнулся одной ногой о другую и упал ничком.

Козлиный гигант пригнулся, проходя под аркой, возвышаясь над Якобом на целую голову, плечи и грудь. Человеческими руками он взвесил чудовищную дубину, утыканную ржавыми гвоздями, разинул пасть, высунул язык и издал отрывистый, леденящий кровь вопль.

Но Якобу случалось стоять не дрогнув и перед худшими ужасами, чем скот-переросток.

Он подавил инстинкт отшатнуться, шагнул вперед, когда дубина обрушилась на его голову, и в последний момент подставил щит под углом, так что удар не раздавил его, а соскользнул с болезненным толчком; гвозди вырвали щепки из дерева, прежде чем глухо удариться в грязь рядом с ним. Козлиная тварь потеряла равновесие на скользящих козлиных копытах, победное блеяние сменилось гудком тревоги.

Хрясь.

У меча, рассекающего плоть, есть свой звук. Влажный, быстрый хрясь. Не такой уж громкий, если техника хороша, а сталь остра. Якоб никогда не позволял своему мечу затупиться.

Потрясенный гудок превратился в мучительный визг, когда клинок глубоко вонзился в пушистое бедро твари, чуть ниже болтающегося подола коротковатой кольчуги, и ее шатнуло в сторону. Козлам вообще-то положено иметь четыре ноги. На двух они очень неустойчивы, особенно когда одна разрублена почти пополам. Существо привалилось к арке, пытаясь снова поднять дубину.

Когда-то Якоб был куда сильнее. Слишком много ран зажило лишь наполовину. Слишком много боев было сыграно и проиграно. Но мечу не нужна сила, если есть навык и воля.

Хрясь.

В молодости он снес бы рогатую голову твари одним ударом. Теперь он прорубил ее шею лишь наполовину, и клинок застрял в позвоночнике. Чудовище осело в арке, кровь хлестала из зияющей раны.

Через него перепрыгнул мужчина. Приземистый, покрытый черно-белым пятнистым мехом, как охотничья собака, с тяжелой булавой в каждой руке.

Когда у тебя есть щит, возникает желание держаться позади. Спрятаться за ним, как за дверью. Но Якоб никогда не любил отступать. Враг, которому вжали щит в лицо, не может ни атаковать, ни защищаться — он ослаблен, деморализован, склонен поскользнуться и упасть. Упавший враг — мертвый враг, а мертвые враги были у Якоба самыми любимыми.

Поэтому он превратил свой щит в таран, впечатал его в грудь псоглавца, вжимая того в край ворот. Тот взмахнул булавой из-за края щита, но в ударе не было злобы, она безвредно отскочила от плеча Якоба. Теперь Якоб возвысился над щитом, направив меч вниз, глядя псоглавцу в его покрытое белым мехом с черными пятнами лицо. Собачья шерсть, но человеческие глаза.

Лезвию меча нужно немного силы. Острию — почти нисколько. Это даже нельзя было назвать выпадами, просто уверенные тычки. Первый угодил псу в пушистую щеку, скрежетнув по зубам. Второй пробил глаз. Третий проскользнул в горло. Из отверстий хлынула темная кровь, и когда Якоб отступил, псоглавец осел, как пустой мешок, лицом в грязь и задом кверху. На заднице его штанов была прорезана дырка, из которой торчал собачий хвост.

В ворота уже врывался другой зверь, его серые волосы были кучерявыми, как овечье руно, из головы росли закрученные спиралью бараньи рога, один глаз — с человеческим зрачком, другой — с овечьим, в виде замочной скважины. Еще больше отпугивала гигантская секира, которой он размахивал обеими руками. Якоб отшатнулся назад; лезвие разминулось с ним на волосок, выбив кусок камня из арки.

Человек-баран снова взмахнул секирой. На его предплечья были надеты пластины из клювовидного железа, но, не считая клочков шерсти, кисти были голыми. Выбери один элемент доспеха, и пусть это будет шлем, а рукавицы всегда занимали в списке Якоба второе место. Его клинок со звоном ударил по древку секиры, срубив два шерстяных пальца и оставив третий висеть на лоскуте кожи.

Баран взревел от ярости, подавшись вперед поверх щита Якоба, рога с хрустом врезались ему в лицо. Якоб отшатнулся, тяжело дыша, упал на одно колено. Человек-баран завизжал, высоко занося секиру здоровой рукой...

Тук.

Якоб мельком увидел оскаленное лицо Батист, когда она всадила кинжал сбоку в шею барана. Тот пустил красную слюну на бледную шерсть, выронил секиру в грязь, шаря по поясу в поисках меча. Но прежде чем он успел его достать, Батист пригвоздила его вторым ножом прямо в макушку, ровно между рогов. Он завалился набок, став немым свидетельством величайшего из всех боевых приемов: друга за спиной твоего врага.

Якоб зарычал, когда Батист рывком поставила его на ноги, и вздрогнул, когда мимо пронеслась лошадь, разбрызгивая грязь. Половина скакунов не поместилась в конюшне, и теперь они превратились в паникующий табун, без всадников галопом вырывающийся из ворот, хлопая сбруей и топча уродливые трупы, которые Якоб оставил там. За ними, размытые дождем, Якоб разглядел фигуры. Неуклюжие, животные силуэты, покрытые шерстью, с рогами и копытами, ощетинившиеся оружием, а вел их человек в сверкающих доспехах.

— Откуда взялись эти твари? — прошипела Батист. — Возможно, из Трои? — Якоб вытер кровь из-под пульсирующего носа. — У тебя сломан нос. — Едва ли впервые. — Мы в беде. — Едва ли впервые. — Надо было уходить еще после Барселоны!